# Иннокентий Фёдорович Анненский как филолог-классик

Фаддей Францевич Зелинский

## Зелинский Ф. Ф.


## Иннокентий Фёдорович Анненский как филолог-классик


Оригинал здесь - http://annensky.lib.ru/names/zelinsky/zellinsky.htm


Внезапно, со всею непреоборимостью абсурда, смерть похитила у нас человека, которому по всем человеческим расчетам место еще надолго было в наших рядах. Думаешь об этой смерти - и невольно хватаешься за последний день предшествовавшей ей жизни, за этот образ здорового, цветущего и смеющегося И. Ф., точно желая воротить его с места рокового крушения и направить по другой, безопасной для него и безбольной для его друзей колее.

Это было в понедельник, 30 ноября, на Высших Историко-литературных курсах Н. П. Раева, где покойный в течение последних полутора лет читал античную словесность, и где мы с ним исправно встречались по понедельникам в 12 ч., в перерыве между его парой лекций и моей. Мне рассказывали потом, что он читал в этот день особенно бодро и воодушевленно и потом весело беседовал со слушательницами, приглашавшими его прийти вечером на их концерт и бал. Да и мне он показался тем И. Ф., каким я его знал в лучшие моменты его жизни; говорили мы с ним об его курсе, об Еврипиде и в отдельности об его реферате, который ему предстояло прочесть в тот же вечер в "Обществе классической филологии" о "Таврической жрице" Еврипида. Затем - моя лекция, а следовательно и прощание. Говорю ему машинально обычное "до свидания", уже погруженный в свой курс. "Сегодня вечером - не правда ли?" "Да, конечно" - отвечаю, не подозревая, какое это будет свидание.

К 8 часам в помещении Общества собралось большее против обыкновенного число членов - сообщения И. Ф. всегда служили особенно лакомой приманкой для обремёненных своим делом и стесненных во времени педагогов. Среди гостей было и несколько "раичек", отчасти в бальных нарядах в ввиду предстоящего, пocле серьезного заседания, веселого праздника в Благородном собрании; было бы и больше, кабы не совпадение с этим самым праздником. Но где же сам референт? Ждем четверть часа, затем еще четверть; живет он в Царском Селе - уж не к поезду ли опоздал?.. Предоставляем слово второму референту, в надежде, что во время его коротенького доклада первый подоспеет... Нет, он все не показывается; зато во время чтения сторож вызывает секретаря к телефону, секретарь подает председателю какую-то записку; всё это делается тихо и по возможности незаметно, чтобы не мешать докладчику, но, разумеется, все это тем не менее замечается и усиливает напряжённость ожидания. Доклад кончен; председатель читает доставленную ему записку: "В Царскосельском вокзале внезапно скончался неизвестный господин, который, будучи доставлен в Обуховскую больницу, был опознан как И. Ф. Анненский. Ошибка возможна, но мало вероятна".

Заседание закрывается.

Быстрые, полусознательные прощания; в голове какой-то тупой протест, бесконечно повторяемое "невозможно, невозможно!"; давление абсурда, усугубляемое тяжелым морозом петербургской зимней ночи; и больше ничего, на всем длинном пути, кроме этой внутренней и внешней тяжести, этого внутреннего и внешнего холода. И вот оно, наконец, это мрачное здание Обуховской больницы, тяжелое и холодное, как и все прочее. Голые стены приемного покоя, деревянные скамьи; и на одной из них... нет, теперь ошибка уже невозможна.

Но что это за чудное, ласковое, одухотворенное лицо! Как оно приковывает взор, как побеждает тяжесть и холод всей обстановки этого унылого участка смерти! Не верится, что он умер; он как бы спит, и притом здоровым, спокойным сном. Так и видно, что последняя минута этой прекрасной жизни была безбольной, что враг человечества побоялся слишком грубым прикосновением нарушить гармонию этих тонких, прекрасных черт.

"Сияющая недвижность" чела, окаймленного черными, молодыми волосами; глаза как бы нарочно закрытые, чтобы заслонить завесою век внутреннюю работу мысли от вторжения действительности; мягкое выражение как бы готовых улыбнуться губ...

Вспоминается античная euthanasia; вспоминается желание еврипидовой героини euschemos thanein, "благообразно умереть". Конечно, это не может нас примирить с абсурдом смерти - тут никакое примирение немыслимо - но может заставить хоть на минуту о нем забыть.


## II


Да простит мне читатель эти строки, навеянные личными воспоминаниями. Я написал их не для него и не для себя; я написал их для покойного, думая, что ему было бы приятно их прочесть, если бы... Ах, это "если бы"! Наше чувство все ещё движется по старинной, младенческой колее - до того ему противны ответы сухой и жесткой возмужалости нашего культурного бытия. Но факт тот, что последний день жизни И. Ф. действительно удачно сосредоточил в себе его деятельность как филолога классика. Вед в чем состояла эта деятельность? Это были, во первых, его лекции по античной словесности на Раевских курсах; во вторых, его доклады в ученых обществах; в третьих и главным образом, - русский Еврипид, это его великое и живучее дело.

Говоря прежде всего об его лекциях нельзя не указать на то, что самые условия университетского чтения требовали от И. Ф. жертвы, для большинства лекторов совершенно неощутительной. В своей статье о Бальмонте он сочувственно цитирует одно стихотворение этого поэта, в котором он называет себя "художником русской медлительной речи". Сочувствие понятно; дело в том, что эти слова как нельзя лучше применимы к самому И. Ф. Мало сказать, что он был чрезвычайно тонким и чутким стилистом: он был стилистом именно произносимого, а не читаемого слова, он заботился о тщательном подборе выражений не только со стороны смысла, но и со стороны звука. А между тем старательность этого подбора требовала известной подготовки, требовала предварительной записи - она несовместима с импровизационным или полуимпровизационным характером академического чтения. Университетский лектор, читающий с тетрадки, лишает себя самого драгоценного, что может дать лекция - живого общения с аудиторией, того неуловимого и все же несомненного магнетического тока симпатии, который при свободном чтении устанавливается между ею и им.

И. Ф. понял своеобразные условия своей новой деятельности (говорю "новой", так как он приступил к ней только с осени 1908 г.), и сумел, приноровиться к ним. Когда совет профессоров Высших Женских Историко-литературных курсов пригласил его в свою среду читать античную (сначала греческую, а затем и римскую) словесность, - он отнесся, прежде всего, с полным пониманием и полной серьезностью к той задаче, которую он взял на себя. Действительно, в силу исторических условий все античное должно у нас еще завоевывать себе положение; правда, борьба уже не так тяжела, как лет 20 тому назад, но все же она необходима - и мы на это не жалуемся. Если профессор новой истории сухо или водянисто излагает свой предмет, то аудитория говорит: "лектор неинтересно читает"; но если то же самое делает профессор античной словесности, то она говорит: "античная словесность неинтересна". Таким образом, последний несет двойную ответственность - и за себя, и за свой предмет; и всякий, берущий на себя эту задачу, должен это помнить.

И. Ф. это помнил. Не желая повторять того же курса из года в год, он разделил его на несколько частей и на первый академический год избрал наиболее близкую ему область греческой драмы; за ней последовал во втором году, до конца которого ему не суждено было дожить, греческий эпос. С течением времени, он, вероятно, расширил бы рамки своих курсов; пока же он решил этого не делать, чтобы иметь возможность сообщить, больше подробностей, дать более тщательный анализ разбираемых произведений и вообще углубить свой предмет.

Составив заранее тщательный план своего курса и, в частности, предстоящих лекций, он, однако, ничего писанного с собою на кафедру не брал; явившись в свою аудиторию - курсистки не преминули отметить некоторую торжественность и эффектность его появления - он говорил вполне свободно, сознательно отдаваясь течению своих мыслей, бессознательно определяемому безмолвными вопросами сотен пытливых глаз, устремленных на него. И это течение было подчас таково, что его лекция принимала совершенно другое направление против того, которое им было заранее намечено; в этих случаях он должен был отказывать слушательницам, "составлявшим" его лекции (знакомые с академическим делом поймут эту абракадабру) и просившим у него его конспекта, - конспект, мол, не соответствовал тому, что было действительно прочитано в данный час.

И всё же художник "медлительной речи" сказался и здесь. Слушательницам памятны были те моменты, когда красноречивый только что лектор внезапно умолкал; наступала пауза, иногда довольно длинная. Это значило, что лектор набрел на мысль, которой он особенно дорожил. Её он не хотел выразить первыми встречными словами: он надумывал обороты, подбирал термины, старался найти требуемую формулировку. Он при этом не торопился, не обнаруживал той растерянности, которая бывает свойственна неопытным лекторам, потерявшим нить своих рассуждений; уверенный в себе, он спокойно искал - и продолжал свою речь лишь после того, как искомое было найдено.

Аудитория, тем временем, терпеливо ждала. Она знала, что лектор не терял своего времени - что за свое терпение она будет вознаграждена особенно меткой и красивой фразой - такой, которую можно будет именно в этом виде запомнить, так как в ней ни одно слово не окажется лишним или употребленным невпопад.

Но, разумеется, к этой манере нужно было привыкнуть; она слишком была своеобразна, слишком отличалась от того, что обыкновенно слышалось как от хороших, так и от посредственных лекторов. Та толпа слушательниц, которая собралась на первые лекции И. Ф., со временем стала редеть, находя, что чтение лектора утомляет её внимание. Но этот отлив был не продолжителен. Глубокая проникновенность И. Ф., его добросовестное отношение к своей задаче, содержательность его лекций делали свое дело. Мало по малу аудитория наполнилась вновь. И. Ф. стал занимать прочное место среди самых любимых профессоров. И если бы кто мог в этом сомневаться при жизни покойного - свидетельство его похорон окончательно бы его в этом убедило. Всем присутствовавшим на них памятны эти "волны" женской молодежи, хлынувшие в этот день - неприветливый зимний день - в Царское Село и направившиеся от вокзала на квартиру покойного, из квартиры в гимназическую церковь, из церкви на далекое кладбище; это были "раички", пришедшие отдать последнюю дань праху своего любимого профессора.

И в то время, как я пишу эту характеристику И. Ф., как лектора, со слов одной из его самых ревностных слушательниц, - я чувствую сугубую тоску по нем, сугубую злобу против того жестокого абсурда, жертвою которого он пал. Подумать, что этот природный проповедник античности только теперь, только на 52-ом году своей жизни стал на ту колею, для которой он был создан; что эта жизнь в течение без малого тридцати лет трепала его по разного рода административным должностям, претившим всему складу его тонкой и изящной природы; что едва став на свою естественную колею, он решительно и окончательно был выбит из неё бессмысленным и грубым ударом той безответственной силы, которой подвластен наш мир.


## III


Вкратце упомяну о докладах И. Ф. Здесь художник медлительной речи был вполне во власти своей стихии; предварительная запись, недопустимая в лекции, здесь не только не исключалась, но даже была вполне в порядке вещей. Все достоинства, которыми автор мог наделить свой литературный труд, тщательно подбирая слова и прилаживая их друг к другу, выступали здесь в полном блеске.

Все же это были достоинства для немногих - для тех, кто были в состоянии оценить музыку речи и оригинальность оборота и отвести должное место тем парадоксам, на которые не скупилась богатая, но прихотливая фантазия автора.

Для большинства эта задача была не по плечу; успеха в большой публике И. Ф. не имел, даже когда читал на интересные также и для большой публики темы. Никогда не забуду огорчения, которое причинил ему неуспех его лекции о Бальмонте, прочитанной именно перед многими. Особенно возмутил

слушателей тот, стих поэта-виртуоза, в котором он объявлял, что перед ним все прежние поэты-предтечи. Докладчику не трудно бы было прикрыть иронией - добродушной или язвительной - наивную похвальбу самозванного мессии русской поэзии. Но у него не хватило духу отречься от любимого поэта даже в этом щекотливом вопросе; он ратовал за него до конца и за него и с ним вместе пострадал.

Тем больше было его удовлетворение, когда он от многих уходил к немногим к своим друзьям и товарищам; особенно желанным гостем был он в "Обществе классической филологии и педагогики", том самом, где он должен был читать в день своей скоропостижной смерти.

Говоря правду, блестящим лектором И. Ф. не был. Его дикции недоставало разнообразия в модуляции; его приятный, слегка бархатный голос держался преимущественно в средних регистрах, и если не производил впечатления однообразия, то потому только, что содержание читаемого сосредоточивало на себе внимание слушателя. Все же и это содержание страдало иногда от того, что тембр лектора не везде поспевал за извилинами и скачками его подчас шаловливой мысли, и эта последняя постоянно как бы опекалась его всегда корректным и джентльменским голосом.

Особенно памятным осталось у меня одно из посвященных Еврипиду заседаний. Лектор развивал некоторые пункты из области своей излюбленной драматической эстетики. Понадобилось ему сравнение; -- и вот он стал нас уверять, что мы все, любуясь на упражнения акробата, втайне желаем, чтобы он полетел вниз со своего каната и сломал себе шею. Мы все испуганно переглянулись; никто ведь не сомневался в том, что случись такое несчастье на деле -- добрейший И. Ф. был бы им более поражен, чем кто либо другой. Но те слова были произнесены тем же ровным, приятным голосом, как и все прочее, безо всякой мефистофелевской нотки -- и оставалось только благодарить судьбу за то, что их слышали мы, а не большая публика. Я, по крайней мере, был - за автора - этому очень рад.

Кроме докладов, И. Ф. любил также читать нам свои переводы из Еврипида -- либо в том же Обществе, либо у себя дома. Последнее имело свои неудобства -- гостям приходилось ехать в Царское Село -- но зато доставляло лектору возможность читать свои произведения аудитории, им же подобранной, и в привычной для него обстановке. В этой обстановке - изящной, как и все, что исходило от И. Ф. и соприкасалось с ним - более всего бросались в глаза экзотические цветы на письменном столе, за которым, повернувшись к публике, занимал место лектор, и они удивительно шли друг другу, этот лектор и его произведение, и эти цветы, поддерживая и усиливая созданную фантазией слушателей иллюзию.

Хотелось по мере сил запечатлеть эти, быть может, маловажные подробности, относящиеся к живому слову И. Ф. Ныне это слово уже замолкло; кто в будущем станет заводить знакомство с покойным, для того он сольется со своими печатными произведениями - и прежде всего с русским переводом того автора, которого он более других знал и любил.


## IV


Есть филологи только (по-немецки их называют Nurphilologen) и есть филологи, окрашенные в своем научном естестве еще какой-нибудь другой, научной или художественной предилекцией.

И. Ф. не относился пренебрежительно к первой категории, но сам он принадлежал ко второй. Будь он филологом только -- он стал бы таковым на лингвистической закваске. К этой области относились его первые научные работы; ее же он делал и предметом своих курсов в те довольно давние времена, когда он солидно, но без особенного успеха; читал на (Бестужевских) Высших Женских Курсах. Но занятия лингвистикой взрастили в нем любовь к слову; а любовь к слову сблизила с источниками художественного слова (понимая художественность безотносительно к сознательности) -- со старинной русской литературой и -- что редко уживается вместе -- съ поэзией запада. Особенно близка была ему в этой последней области та поэзия, которая практиковала, если можно так выразиться, культ слова; так-то естественная необходимость, вытекавшая из всей его филологической натуры, заставила И. Ф. отдаться модернизму.

Филолог-классик и поэт-модернист - только очень наивные люди могут удивляться этому совместительству; на деле же оно совершенно естественно и подтверждается многими примерами и в России -- "Аполлон" их знает лучше других у нас и ещё более за границей. Только у каждого к нему своя дорога; я описал ту, которую избрала подвижная, рвавшаяся от изучения к творчеству душа И. Ф. И это совместительство отозвалось роковым образом на всей его работе. Он не мог распределить себя, так сказать, по ведомствам -- да и может ли это вообще действительно живой человек? Он всегда был в пределах возможности, своим полным я, всегда был и классиком, и модернистом, так как всегда был одинаково жив.

Очень вероятно, что именно эта потребность сблизила его с Еврипидом, этим модернистом среди греческих поэтов; русский Еврипид -- это и есть тот нерукотворный памятник, который себе воздвиг И. Ф. 3амечу тут же, что этот памятник закончен -- его судьба хоть в этом отношении была милостива и к нему и к нам. Правда, в ту минуту, когда я пишу эти строки, только первый том (шесть драм) имеется в печати. Но в рукописи готов весь перевод, готовы и вступительные статьи; они вместе заполнят еще два тома, и наследник его прав и имени, конечно, сделает все от него зависящее, чтобы эти два тома увидели свет и в наиболее скором времени, и при наилучших условиях. Конечно, отсутствие авторской корректуры даст знать о себе; И. Ф., вообще творивший быстро, предполагал еще раз просмотреть свои переводы, особенно старые, сличить их с подлинником; выровнять их с точки зрения стиля. "С декабря месяца я иду в затвор" - шутливо говаривал покойный, когда к нему приставали по поводу продолжения его Еврипида. Это значило, что переводчик намерен уединиться со своим автором: его письменный стол покроется его любимыми белыми цветами, и он будет черпать двойное вдохновение от аромата тубероз и аромата Эврипидовой поэзии... Обидно думать, как был понят и исполнен судьбою этот шутливый обет.

Сосредоточимся, однако, на том, что у нас в руках. Дав тотчас по выходе первого тома его подробную оценку*, я здесь не намерен повторяться. Но одного предупреждения нельзя не повторить. То, что нам дал И. Ф. -- это не просто русский Еврипид, а именно русский Еврипид И. Ф. Анненского, запечатленный всеми особенностями его индивидуальности. Мы можем сколько угодно отмечать его несогласие с подлинным Еврипидом; но если бы мы пожелали -- и смогли передать последнего по своему, то все-таки вышел бы именно наш Еврипид, а не Еврипид просто. Специально И. Ф. очень дорожил индивидуальными особенностями своего перевода и сдавался только перед очевидностью. Помнится, я в одной статье процитировал одну выдержку из Еврипида в его переводе. Я в этих случаях следую совету Берне в его прекрасной статье о "критическом лаконизме": если замечаю явную ошибку, то исправляю ее молча. Встретив, однако, И. Ф. в "Обществе", вижу по его лицу, что ему моя корректура не понравилась. Так как он сидел далеко, то я посылаю ему записку: "Отчего Вы не в духе?" Отвечает: "Отчего Вы изменили стих (такой-то) моего перевода?" Отвечаю: "Оттого, что в нем шест стоп", -- и слежу за эффектом своей записки. Первый эффект -- недоумение; второй -- счет по пальцам; третий -- кивок и примирительная улыбка. Так и теперь, характеризуя Еврипида И. Ф. Анненского, я отмечаю его различия от моего Еврипида. А убедила бы моя критика покойного переводчика - ещё вопрос...

* В (ныне тоже покойном) журнале "Перевал" 1907 г., кн. XI и ХII; повторено в моем сборнике "Из жизни идей", т. I (2-е изд.), стр. 321 сл.

Рассудочный характер античной поэзии ведет к тому, что её мысли сцеплены между собою либо взаимной подчиненностью, либо всякого рода союзами и частицами. Это для переводчика один из главных камней преткновения. Русская поэзия периодизации не терпит и бедна союзами; приходится сплошь и рядом нанизывать там, где античный поэт сцеплял, разбивая его цепи на их отдельные звенья. Возьмем, для примера, несколько стихов из монолога Медеи, тотчас по удалении обманутого ею Креонта (ст. 371 сл.). В точном прозаическом переводе они гласят так: "Он же дошел до такого неразумия, что, имея возможность, изгнав меня из земли, этим (заранее) уничтожить мои замыслы разрешил мне остаться этот день, в течение которого я обращу в трупы троих моих врагов -- отца, дочь и моего мужа". Нечего говорить, что в поэзии этот перевод невозможен; у И. Ф. мы находим:


О, слепец!

В руках держать решенье -- и оставить

Нам целый день... Довольно за глаза,

Чтобы отца и дочь и мужа с нею

Мы в трупы обратили... ненавистных.


Полезно сравнить его перевод шаг за шагом -- так ясна здесь расчленяющая работа переводчика, заставившая его даже, ради эффектности антитезы, пожертвовать частью содержания второго стиха. В этом можно видеть недостаток перевода; но переводчик нам ответит, что иначе пришлось бы пожертвовать поэзией -- и будет прав.

Прав -- в данном случае; но не всегда. Не раз соблазн расчленения и нанизывания доводит переводчика до того, что он им не облегчает, а затрудняет понимание своего автора. Возьмем опять пример -- знаменитый монолог Федры в первом действии. Его рассудочность вырастает из самого характера героини; она так естественна, что с её устранением пропадает и поэзия. Вот точный прозаический перевод начала (ст. 374 сл.): "Уже и раньше в долгие часы ночи я размышляла о том, что именно разрушает человеческую жизнь. И я решила, что не по природе своего разума люди поступают дурно - благоразумие ведь свойственно многим -- нет, но вот, как должно смотреть на дело. Мы и знаем, и распознаем благо; но мы его не осуществляем, одни из вялости, другие потому, что они вместо блага признали другую отраду жизни". У И. Ф. мы читаем:


Уже давно в безмолвии ночей

Я думою томилась: в жизни смертных

Откуда ж эта язва? Иль ума

Природа виновата в заблужденьях?...

Нет -- рассужденья мало -- дело в том,

Что к доброму мы не стремимся вовсе,

Не в том, что мы его не знаем. Да,

Одним мешает ленность, а другой

Не знает даже вкуса в наслажденье

Исполненного долга.


Бедная Федра, так гордящаяся беспощадной последовательностью своего рассуждения, в этом случае, думается мне, имела бы право слегка попенять на своего переводчика.

Этот "соблазн расчленения", как я его назвал, может быть изобличен ещё одной, чисто внешней приметой. Как издатель, я люблю при интерпункции пользоваться всеми знаками современного препинания, включая и многоточие. И тут я убедился, как редко удается вставить этот знак в текст подлинной греческой трагедии; по-видимому, такие места сознавались и автором и его публикой, как места сильного драматического эффекта. У переводчика, напротив, это один из наиболее встречаемых знаков; в одном монологе Медеи, из которого я привёл выше выдержку, он встречается 19 раз, занимая место непосредственно после запятой (32 раза). Отсюда видно, что дикционная физиономия Еврипида, если можно так выразиться, у его переводчика должна была сильно измениться. И это ведь -- только пример.

Но тут уже ничего не поделаешь. "Всякий перевод есть метемпсихоза" - сказал гениальный филолог и переводчик, У. Ф. Вилямовиц; будем же довольны хоть тем, что в данном случае Еврипид претворился в такой тонкой и интересной душе. Зато по другому пункту я не сомневаюсь, что автор сам исправил бы свои первоначальные переводы. Как человек талантливый, но прихотливый, он творил неровно, в зависимости от своего настроения; рядом с изящными, поэтическими оборотами у него встречаются вульгарные прозаизмы. В этом факте ему пришлось самому убедиться не так давно при постановке "Ифигении-жертвы" ("Авлидской") в его переводе. В нем были такие места как:


Но Эллада, царь, Эллада! Ей за что же достаётся?


или:


А за деньги власть купивши, промахнешься, толстосум! -


в обращении Менелая к Агамемнону. Актер, исполнявший роль Менелая, отказался произнести подчеркнутые слова -- и был, разумеется, вполне прав. Он помог себе тем, что попросту пропустил их -- публика, дескать, не заметит. Но читатель не может не заметить зияния в поэтическом тексте. И можно только желать, чтобы в экземпляре покойного, по которому будут печататься не вошедшие в I том трагедии, эти и им подобные места оказались исправленными. Особенно в этом нуждаются "Вакханки", что и не удивительно: это был первый труд И. Ф.

Мы говорили до сих пор об одних переводах, но было бы несправедливо обойти молчанием его вводной статьи к отдельным трагедиям, которые он издавал как предисловия или послесловия к своим переводам.

Чаще всего это были сравнительные анализы: И. Ф. брал одну из обработок Еврипидовых сюжетов и сопоставлял с ними оригинальную трагедию, удачно оттеняя последнюю при помощи первых. Его широкая начитанность, его тонкое понимание художественности выступали при этом в полном блеске, и достаточно сравнить с его рассуждениями убогие характеристики напр<имер>, Веклейна, в его распространенных немецких изданиях Еврипида, чтобы убедиться в громадном превосходстве русского толкователя. Конечно, и эти вводные статьи будут изданы вместе с переводами; и когда это будет сделано -- русская интеллигенция будет иметь в "Театре Еврипида" И. Ф. Анненского завидное по своей полноте руководство для изучения греческого трагика -- руководство, к которому она, надеемся, будет обращаться не раз.


## V


Античность далеко еще не сказала нам своего последнего слова.

Ещё лет десять назад такое заявление было бы сочтено парадоксом в рядах нашей интеллигенции; теперь оно может уже не опасаться серьезных возражений.

Не раз беседовали мы с покойным на эту тему, не раз рисовали себе картину грядущего "славянского возрождения", как третьего в ряду великих ренессансов после романского -- XIV-го и германского - XVIlI-гo веков. Когда оно наступит? На первых порах -- это было, когда мы вместе заседали в комиссии покойного Н. П. Боголепова -- настроение в виду окружающей мглы было довольно унылое, и не помню уж, который из нас варьировал по этому поводу мессианский вздох адриановой эпохи: "Трава будет расти из наших челюстей, дорогой друг, а обетованного Возрожденца всё еще не будет". Но с годами дело шло все лучше и лучше.

А впрочем -- исход не в нашей власти. В нашей власти только одно - работать и pa6oтaть. И. Ф. работал, сколько мог. И мы уверены: когда ожидаемое возрождение наступит -- имя И. Ф., как одного из его предтеч, озарится новым блеском. О нем вспомнят, как об одном из немногих, которые в трудную минуту нашей культурной жизни не бросали товарищей, не бежали с поля, не предавались малодушию. А его "Еврипид" займет почётное место в литературе "нового возрождения", как книга-дело, как книга-знамя. Она и при жизни своего автора вербовала сердца для нового направления; она с не меньшей энергией будет это делать после его смерти.

Таково культурное значение сошедшего в раннюю могилу деятеля.