# Ифигения Авлидская

Фаддей Францевич Зелинский

1. Ифигения

2. Миф о жертвоприношении Ифигении

3. Ифигения в Авлиде. Из "Сказочной древности"

4. Эксод трагедии. Восстановление Ф. Ф. Зелинского

Зелинский Ф. Ф. Еврипид и его трагедийное творчество: научно-популярные статьи, переводы, отрывки

СПб.: Алетейя, 2018. -- (Серия "Новая античная библиотека. Исследования").


## X. "ИФИГЕНИЯ АВЛИДСКАЯ"


1. Ифигения

2. Миф о жертвоприношении Ифигении

3. Ифигения в Авлиде. Из "Сказочной древности"

4. Эксод трагедии. Восстановление Ф. Ф. Зелинского


## 1. Ифигения


I


Два упрека не переставали раздаваться по адресу Еврипида в течение всей его -- не очень долгой для тех здоровых времен -- жизни: его обвиняли в неуважении к родной вере и в ненависти к женщине. В обоих упреках заключалась часть истины, но именно только часть. Правда, что поэт-мыслитель, в уме которого жил, действовал и страдал дух Зевса, подчас пренебрежительно судил о том, что исходит от Земли и льнет к Земле, о религии и женщине... о взаимной симпатии которых прошу вспомнить резкие, но меткие слова Мефистофеля; но толпа, в силу неизменно присущего ей симплизма, слишком поторопилась сделать свои обобщения. Привыкшая создавать по своему подобию образ своих великих людей, она не сумела понять и оценить того, что ее противник был и поэтом, и мыслителем; что как мыслитель он умел терпеливо собирать частицы Голубиной книги истины, разбившейся при своем падении на землю, и не довольствовался каким-нибудь случайно найденным ее осколком; а как поэт умел воплощать борющиеся мысли и превращать логическую антиномию в трагический конфликт.

Толпа не понимала Еврипида; зато он ее прекрасно понимал, а потому и не старался быть понятым ею: лишь после его смерти Афины увидели те две трагедии, в которых он ответил на оба вышеупомянутых упрека и разъяснил своим современникам свое отношение и к религии, и к женщине. Трагедию веры он воплотил в своих "Вакханках", трагедию женственности -- в своей "Ифигении Авлидской".


II


Мы видим в "Вакханках" трагедию веры, в "Ифигении" -- трагедию женственности; над обеими поэт работал, можно сказать, одновременно, а потому и неудивительно, что главная тема одной трагедии звучит в качестве побочной также и в другой. В "Вакханках" женщина избрана носительницей и религиозного экстаза, и протеста против него; равным образом в "Ифигении" сосудом идеи избран самый соблазнительный для религиозного человека рассказ из священного предания эллинов -- тот самый, на который почти четыре века спустя ссылается римский поэт--вольнодумец Лукреций, стараясь разубедить своего друга Меммия в нечестивом характере своей антирелигиозной поэмы:

Вот я чего опасаюсь: ты можешь подумать, мой Меммий,

Что нечестивого знанья ты вкусишь начала и вступишь

На преступления путь. О, не бойся: религия чаще

Людям являла пример нечестивых, преступных деяний.

Иль ты не знаешь, в Авлиде как жертвенник девы Дианы

Девичья кровь осквернила? Как Ифигению заклали

Эллинской рати вожди, наилучшие, первые мужи?..

Стольких советчицей зол могла быть религия людям!

И нет сомнения, что и наш поэт мог бы выдвинуть этот благодарный мотив: оскорбленная в своих самых священных чувствах Клитемнестра, мать героини, могла бы точно так же потребовать к ответу жестокое божество, как это делает в "Вакханках" другая мать, невольная детоубийца Агава. Но, быть может, именно по этой последней причине этого не случилось; лишь изредка слышим мы сдержанный ропот побочной темы, в словах хора, например:

Твой дух высок, царевна-голубица,

Но злы они -- богиня и судьба.

Вообще же грозная прихоть богини оставлена вдали как необъяснимое, но и не подлежащее объяснению решение рока. Греческое войско собралось в Авлиде, готовое к отплытию в Трою; но нет ему попутных ветров и не будет, пока Агамемнон, общий вождь соединенных греческих племен, не принесет в жертву богине авлидского побережья Артемиде (Диане) свою старшую дочь Ифигению. Прямого приказания тут нет: Ифигения может оставаться в чертогах отца, никакой кары за это не будет; придется только, по необходимости, распустить войско, отказаться от похода, проститься с мечтами о победе и славе.


III


В этом завязка трагедии; и в этом также причина, почему она, несмотря на варварский мотив человеческого жертвоприношения, не перестает быть близкой и нашему сердцу. Власть и деятельность, победа и слава не даром даются человеку: кто к ним стремится, тот должен быть способен принести им в жертву кроткие и нежные идеалы, ютящиеся в глубине его сердца; несметное число раз повторялась необходимость жестокого выбора, поведшего к жертвоприношению Ифигении... Разумеется, читатель не должен думать, что в этих словах заключается вся "идея" Ифигении; они высказаны лишь для того, чтобы ему легче было признать родственные черты в грандиозном облике героической старины. Идея не заключается в мифе, как ядро в скорлупе; она живет в нем, как душа живет в теле. Одухотворенный идеей миф -- особый психический организм, развивающийся по своим собственным законам; в возможности созидания таких организмов состоит преимущество философской поэзии перед отвлеченной философией.

Власть и деятельность, слава и победа зовут Агамемнона в долину Скамандра, под стены Трои; этим самым они требуют смерти Ифигении. После упорной борьбы он решил исполнить это требование: его гонцы скачут в Аргос, чтобы вернуться оттуда с царевной. Все ли решено теперь?

С точки зрения древнейшей трагедии -- все. Эсхил представил нам в своем "Агамемноне" и борьбу в сердце царя и ее исход; как ни показалось ему ужасным поставленное богиней условие -- он смирился, "склонил выю под ярмом Необходимости"; по его приказанию, мужи подняли деву над жертвенником, сдерживая повязкою ее миловидные уста, чтобы они в минуту предсмертного ужаса не изрекли проклятия его дому... Это -- преступление, и поэт это сознает; а между тем, "смерть пожинается на ниве греха". За убитую женщину-голубицу отомстила женщина-змея. Ею Клитемнестра вначале не была; она стала ею после того, как ее дочь была принесена в жертву власти и славе ее супруга.

Иного рода исход дает нам посмертная трагедия Еврипида.


IV


Гонцы помчались в Аргос; скоро они вернутся оттуда вместе с царевной, которую им, несомненно, выдала доверчивая царица Клитемнестра. Да и как было не выдать? Царь писал ей в своем письме, что их дочери предстоит свадьба с самым славным из эллинов, с Ахиллом... Но в течение ночи мучительная борьба вновь разгорелась в душе царя, и этот раз победило сердце: он пишет жене новое письмо с приказом оставить дочь в Аргосе, и передает это письмо верному старику-рабу Клитемнестры. Письмо перехватывает Менелай. Менелай более прочих пострадал бы, если бы не состоялся поход, предпринятый ради него; происходит горячая сцена между ним и братом. Доводы Менелая внушены себялюбием, и опровергнуть их нетрудно: стоит ли ради Елены жертвовать Ифигенией? Дело вовсе не в нем:

Но Эллада, царь, Эллада! Ей за что ж терпеть обиды?

Иль в угоду царской дочке нам отдать на посмеянье

Наши славные угрозы?..

Так-то власть и деятельность, победа и слава являются нам в другом облике: это уже не награда, от которой можно и отказаться, это долг -- долг воина перед соратниками, долг царя перед подданными. Конфликт обостряется: этот мужской, воинский, царский долг встает перед нами в таком грозном всеподавляющем величии, что его торжество над женским чувством любви и нежности кажется нам неизбежным.

Сама судьба приходит ему на помощь: Ифигения уже здесь, в греческом стане, и сопровождает ее Клитемнестра, не пожелавшая отказаться от своего материнского права -- самой выдать свою дочь замуж, самой нести перед нею брачный факел. Даже Менелай смягчен предстоящим горем; он мирится с братом, советует ему пощадить дочь, но -- Эллада, Эллада! Призрак долга, раз будучи вызван, уже не удаляется; ярмо Необходимости плотно сидит на плечах, его не стряхнешь.


V


Но и на другой стороне силы не меньше. Тайна раскрыта: Клитемнестра узнала, зачем ее с дочерью вызвали из Аргоса. Она заручилась могущественным средством спасения; но прежде чем им воспользоваться, она хочет просьбами склонить царя. Ей "Эллада" ничего не говорит; она стоит за свои женские права, а эти права ясны, несомненны, непреоборимы. Подобно большинству гречанок, она вышла за своего мужа не по любви, а по воле родителей; но, раз став его женой, она была ему покорна и верна, свято охраняя честь его и его детей -- тех четверых детей, которых она ему родила. А он как ей намерен отплатить?

...Скажи, подумал ли, когда

В поход уйдешь надолго ты, что будет,

Что будет с сердцем матери ребенка,

Которого зарежешь ты, Атрид?

Как эта мать на ложе мертвой птички

Осуждена глядеть, и на гнездо

Пустое, дни за днями, одиноко

Глядеть, и плакать, и припоминать...

"Подумал ли?" О да, разумеется, подумал; но эти думы не в силах сорвать ярмо Необходимости, от них только больнее становится разрываемому на части родительскому сердцу... Нечего делать, нужно прибегнуть к последнему, крайнему средству.


VI


Это средство -- Ахилл. Славный сын нереиды, воспитанный в одиночестве гор мудрым кентавром, чужд всякого -- как мы сказали бы теперь -- "социального инстинкта". И ему "Эллада" ничего не говорит: он видит в ней лишь надоедливую помеху для своей личной воли, а его воля страстна, могуча и чиста, точно вихрь с Пелионских высот. Он возмущен тем, что Агамемнон воспользовался его именем для своего коварного замысла. О браке он не помышляет -- Ифигении он никогда не видел и в первый раз о ней слышит, -- но это все равно: девушки, которая раз была названа "невестой Ахилла", он в обиду не даст. Правда, он один; вся "Эллада" против него, даже его собственная дружина почти вся его оставила, не желая жертвовать общим благом ради красивой мечты. Но зато он -- первый в войске богатырь, непобедимый сын морской богини; он придет, станет рядом с жертвенником, вооруженный с головы до ног, во главе оставшихся ему верными воинов, -- и горе тому, кто поднимет нож на его названную невесту. В войске это знают, и всеобщее возмущение растет; Одиссей, представитель социальной силы, разжигает страсти воинов против молодого безумца. Видно, быть жаркому бою; эллинская кровь в изобилии оросит алтарь девственной богини.

...Не Ахилл герой нашей драмы; но справедливость требует, чтобы мы мимоходом указали на эту замечательную личность, предвоплотившую в себе весь средневековый рыцарский романтизм с его безрассудной отвагой, с его беззаветным благородством, с его преданностью женщине и ее правам.


VII


Не Ахилл герой нашей драмы; ее героиня -- представительница женственности, Ифигения. Что такое Ифигения? Это -- прелестный нежный цветок, выросший под прохладной сенью терема, при благосклонном покровительстве той же богини-девы Артемиды. Будучи гордостью своего отца и сама гордясь им, этим образцом всех совершенсть в ее глазах, она мирно росла навстречу тому времени, при мысли о котором ей делалось и сладко и жутко, -- времени, когда ей придется назвать другого человека своим супругом, быть хозяйкой и царицей в другом доме, в другой стране. И вот это время явилось, для ее девичьих грез нашелся, вернее -- был ей назван определенный предмет. Слово "свадьба" прозвучало в ее ушах, призывая к полному расцвету все ее юное существо... И вдруг этот прекрасный мираж исчез, другое слово коснулось ее слуха, страшное слово: смерть, смерть от руки того, кого она боготворила, -- ее отца. Вся ее молодость возмущается против этой угрозы; протест -- вечный, раздирающий протест жизни против уничтожения -- внушает ей ее первые слова:

О, не губи безвременно меня!

Глядеть на свет так сладко, а спуститься

В подземный мрак так страшно -- пощади!

Она говорит это отцу, и отец ей отвечает:

...Эллада мне велит

Тебя убить, ей смерть твоя угодна...

Но если кровь, вся наша кровь, дитя,

Нужна ее свободе, чтобы варвар

В ней не царил и не бесчестил жен --

Атрид и дочь Атрида не откажут.

Эллада! Что ей Эллада? Что она тут понимает? Но она любит того, от кого она слышит эти слова, и эта любовь ей заменяет все объяснения, все доказательства; цепи жизни слабеют, она различает где-то, в туманной дали, какой-то новый идеал, который она любит на веру, так как ему служит любимый ею человек. Все же ее решение еще не принято; она беспомощно плачет на руках матери: зачем, зачем все это!

Является Ахилл. Она хочет скрыться от него, с именем которого она породнила свои девичьи грезы, но скрыться негде; она видит его, блистающего красотой и отвагой, готового пролить свою кровь за ту, которую без его ведома нарекли его невестой, -- видно, смерть не так уж страшна. Это -- второй урок любви. Пусть правда на ее стороне -- она видит и верит, что и ее отец прав, и что эти две правды вступят друг с другом в убийственный бой, если их не примирит любовь. Отец указал ей цель, жених указал ей и путь: теперь она более не колеблется. Не под гнетом насилия, нет -- добровольно отдает она себя в жертву за отца, за жениха, за войско, за ту "Элладу", любить которую ее научили любимые уста; ее свободная, вдохновляемая любовью воля разобьет ярмо Необходимости.

Такова сила голубицы. Ей не дана творческая отвага, созидающая идеалы жизни; ей даны любовь и верность, а с ними -- способность воспринимать и беречь семя идеала, зароняемое в ее душу любимым человеком, беречь его до самозабвения, до жертвы... Так, видно, понимал женщину Еврипид.

1900


## 2. Миф о жертвоприношении Ифигении


Картина принесенной в жертву за войско девы во все времена была незабвенна для эллинского и эллинизованного человечества; ее имеет в виду и Лукреций в знаменитом антитеистическом вступлении к своей поэме:

Вот я чего опасаюсь: ты можешь подумать, мой Меммий,

Что нечестивого знанья ты вкусишь начала и ступишь

На преступления путь. О, не бойся: религия чаще

Людям являла пример нечестивых, преступных деяний.

Иль ты не знаешь, в Авлиде как жертвенник девы Дианы

Девичья кровь окропила? Как Ифигению заклали

Эллинской рати вожди, наилучшие первые мужи?

Вот белоснежной повязкой стянули роскошную косу, Щеки с обеих сторон концами ее окаймляя;

Вот она видит: стоит в безутешной печали родитель

У алтаря -- палачи под полою булат обнаженный

Держат -- сограждан толпа с приближеньем ее прослезилась.

Видит -- и в страхе немом подогнувши колени, слабеет.

Не помогла горемычной и память о том, что Атрида

Первая именем нежным отца эта дочь одарила:

Нет, ее руки мужей, трепетавшую, подняли -- так-то

Деву алтарь осенил... но не с тем, чтоб священных обрядов

Почесть вкусив, отослать под напевы ее Гименея;

Нет; чтоб нечистая чистую длань перед свадьбой самою,

Длань дорого отца, принесла ее в жертву богине

Ради попутных ветров и счастливого выхода флоту;

Скольких советчицей зол могла быть религия людям!

Страшная картина, бесспорно; только чья она? Еврипида? Нет, не Еврипида; у Еврипида героиня с восторгом жертвует собою за отца и родину. Если затем взглянуть на помпеянскую фреску, и там тот же протест молодой жизни против жестокой смерти, и там не Еврипид. Очевидно, посмертной драме младшего трагика не удалось изменить традицию; но как возникла эта традиция? И в чем состояла она?

Это наводит нас на вопрос об истории мифа о жертвоприношении Ифигении. Проследим ее в различных стадиях ее развития.

У Гомера Ифигения и ее жертвоприношение не упоминаются; значит ли это, что он их не знал, что соответственное предание возникло лишь в последующие времена? Так обыкновенно полагают: всё же есть два места, которые при этом условии трудно понять. Про Калханта ("Илиада", песнь I) сказано, что он "предводительствовал ахейцам в Илионе благодаря своему ведовству" -- действительно, своим пророчеством, что Артемида требует себе Ифигении, он открыл ахейцам доступ к Илиону. Ему же, когда он именем Аполлона приказал Агамемнону отдать Хрису обратно его дочь, гневный царь ответил (там же): "прорицатель горя, никогда ты не вещал мне хорошего слова", -- это понятно, если допустить, что он в Авлиде потребовал от него жертвоприношения дочери. Итак, я полагаю, что Гомер знал о нем, но нарочно его замалчивает; дочереубийство Агамемнона было так же противно его гуманной душе, как и мужеубийство Клитемнестры и матереубийство Ореста, которые он тоже старается затушевать.

Как бы то ни было, для нас ряд свидетельсть о жертвоприношении Ифигении открывается киклическим эпосом "Киприи". Относящееся сюда место в эксцерпте Прокла гласит так: "Когда флот вторично собрался в Авлиде, Агамемнон, убив на охоте оленя, сказал, что он превзошел (дополняй: в искусстве стрельбы) Артемиду. Разгневанная богиня воспрепятствовала отплытию ахейцев, наслав на них бурные ветры. Калхант сказал им про гнев богини и потребовал, чтобы Ифигения была ей принесена в жертву. Они посылают за нею под предлогом, что ей предстоит выйти за Ахилла, и собираются ее заклать. Но Артемида, похитив ее, переносит ее к таврам и делает ее бессмертной, а вместо девы подводит к алтарю оленя".

Здесь мы должны, ввиду дальнейшего развития мифа, обратить внимание на следующие пункты.

Во-первых, жертвоприношение было искупительным актом, будучи вызвано прегрешением Агамемнона; дополняя скудный эксцерпт рассказом Софокла ("Электра"), мы убеждаемся, что это прегрешение было даже двойное; он и убил священного зверя богини, и оскорбил ее своей похвальбой.

Во-вторых, первой карой богини было не безветрие, а именно противные ветры.

В-третьих, если толковать слова эксцерпта строго, богиня в виде второй кары и искупления потребовала не вообще дочери Агамемнона, а именно Ифигению.

В-четвертых, дева была вытребована из Аргоса под предлогом брака с Ахиллом; какое участье принимал в этом сам Ахилл, эксцерпт нам не говорит; точно так же он, в-пятых, -- умалчивает о том, одна ли явилась дева в Авлиду, или с матерью.

И, наконец, в-шестых -- Артемида переносит Ифигению к таврам, чтобы ее там сделать бессмертной, -- из чего мы заключаем, что эти тавры представляются сказочным народом, вроде гиперборейцев, и не отождествляются еще с крымским племенем этого имени, которое вряд ли могло быть известно грекам в эпоху возникновения "Киприй", т. е. в VIII в.

Отрывочная традиция гесиодовской и лирической поэзии не вносит существенно новых черт в киклическое предание: Ифигения остается обожествленной дочерью Агамемнона, причем Гесиод в своих "Каталогах женщин" и Стесихор в своей "Орестее" нарекают ее Гекатой, т. е. эпитетом ее покровительницы Артемиды. Но мы не должны забывать, что от той поэзии уцелели только клочки.

Трагическую Ифигению мы встречаем впервые у Эсхила; поставив ее судьбу в связь с предыдущими и последующими событиями, он создал величавую трилогию, героем которой был Агамемнон, -- "Агамемнониду", как мы можем ее назвать, в составе трех трагедий: "Телефа", "Ифигении" и "Паламеда". Все три были почерпнуты из "Киприй". Нам они не сохранены, всё же они оставили следы после себя в дальнейшей традиции, и на их основании мы можем приблизительно восстановить содержание трилогии. Вот оно.

Первый поход ахейцев против Трои кончился для них неудачей. Сбившись в пути, они высадились в Тевтрании Мисийской; против них выступил царь страны Телеф: завязалось сражение, в котором Телеф ранил Патрокла, но и сам был ранен Ахиллом. После этого войско Агамемнона рассеялось по домам; но рана Телефа, нанесенная чудесным пелионским копьем, оказалась незаживной; вопросив дельфийского бога, он получил ответ: "Ранивший исцелит".

Перед вторым походом часть ахейской рати собралась в Аргосе; Агамемнону не очень хотелось возобновить неудавшуюся попытку, его народу -- и подавно; напротив, Менелай настаивал на ее возобновлении, Клитемнестра тоже: первый хотел всячески вернуть жену, вторая -- сестру. Прорицатель Калхант не особенно обнадеживал рвавшихся в бой: им все равно не найти пути в Трою, если их туда не поведет -- Телеф. А на согласие Телефа после столкновения в Тевтрании рассчитывать, по-- видимому, было нечего.

И вдруг Телеф сам является в Аргос, является просить исцеления у ранившего его. На благоприятное к нему отношение Агамемнона он, ввиду сказанного, надеяться никак не мог; но Клитемнестра, знавшая о его значении для похода, научила его действительному средству сломить сопротивление ее мужа: она передала ему своего младенца Ореста и посоветовала ему вместе с ним сесть просителем у царского очага. Ее замысел удался, к ее близорукой радости: она не подозревала, какое горе она себе готовит. Агамемнон протянул руку просителю; но все же исцелить его он не мог: это мог только "ранивший" владелец чудесного пелионского копья -- Ахилл. Как склонить пылкого человека, чтобы он спас человека, ранившего его лучшего друга? Клитемнестра и тут нашла средство: "Обещаем ему в жены нашу старшую дочь Ифигению".

Ахилл согласен. Чудесное копье оправдывает свою славу: Телеф исцелен, поход может состояться. Итак, в Авлиду, к стоянке кораблей! Вдруг -- знаменье: два орла садятся на кровлю дворца, в когтях у них зайчиха -- да, но зайчиха с приплодом, охраняемая Артемидой тварь. Калхант смущен: орлы -- это Атриды, беременная самка -- это Троя с ее сокровищами. Она отдается на разграбление, но -- Артемида, Артемида! Народ ропщет: долгий поход -- из-за одной женщины. Под грозный рокот божьего и человеческого гнева войско выступает из Аргоса.

Вторая трагедия, "Ифигения", переносит нас в авлидский стан. Пророчество Калханта оправдалось: Артемида не хочет отдать ахейцам на разграбление любимый город своего брата, а Артемида -- владычица авлидского взморья. И вот она посылает бурные фракийские ветры собравшемуся флоту; отплытие невозможно. Вопрошающему же прорицателю она отвечает, что прекратит эти ветры лишь в том случае, если Агамемнон принесет ей в жертву свою дочь Ифигению. Это равносильно приказу распустить войско; никогда, конечно, отец не согласится купить возможность похода такой неслыханной ценой.

Но и Менелай со своей стороны не щадит усилий; происходит борьба между братней и отцовской любовью; долг военачальника принимает сторону первой -- опять несчастный царь уступает. Он посылает в Аргос Одиссея со своим глашатаем Талфибием за Ифигенией: предлогом служит условленная свадьба с Ахиллом, которую, мол, желательно отпраздновать до похода. Клитемнестра наказана первая за свое содействие этому походу -- она наказана своим собственным оружием, ею придуманным браком Ифигении с Ахиллом.

Сама она этого, однако, не знает; радостная, она ведет свою дочь в Авлиду. Здесь, конечно, все обнаруживается: несчастная мать узнает, что она обманута своим мужем при помощи Одиссея. В отчаянии она обращается к врагу последнего, мудрейшему и в то же время честнейшему из ахейских витязей -- к Паламеду. Он горячо за нее вступается, извещает о готовящемся Ахилла, заручается его обещанием всячески помочь своей невесте. Но и Менелай принимает меры: его союзник Одиссей всей силой своего красноречия действует на ахейскую рать, настраивая ее против Паламеда и Ахилла. Здесь Паламед, там Одиссей; их тайная борьба завершается явной междоусобицей в ахейском стане: Ахилл -- один против всех, даже против своего войска, он ушиблен, ранен -- теперь уже нет препятствий к совершению страшного обряда. Ифигения приносится в жертву -- плачущая, негодующая, со связанными устами, чтобы она не могла в минуту смерти произнести проклятие против своего палача-отца... Конечно, ее кровь не проливается: богиня незримо спасает страдалицу и переносит к своему чудесному народу для вечного блаженства. Но знает об этом один Калхант; Клитемнестра убеждена, что ее дочь заклали ради Елены и честолюбия ее мужа, она уходит гневная, с обетом страшной мести на устах.

В третьей трагедии, "Паламеде", сцена опять меняется; перед нами ахейский стан под Троей. Вражда между Одиссеем и Паламедом, разыгравшаяся в Авлиде по поводу Ифигении, находит себе завершение в суде над героем, вызванном клеветническим обвинением Одиссея. Собственно, эта вражда была более старинного происхождения: Паламед в свое время изобличил хитрость Одиссея, посредством которой счастливый муж Пенелопы хотел уклониться от участия в троянском походе, что и было, вероятно, надлежащим образом развито в "Ифигении". Охотно ли согласился Агамемнон пожертвовать верным товарищем, доставившим ему содействие этого самого Одиссея, оказавшим ему столько услуг во время вынужденного бездействия в Авлиде? Нет, конечно; опять творится насилие над его волей, как и в "Телефе", как и в "Ифигении"; в этом насилии -- внутренняя, идейная связь трех трагедий. Происходит неправый суд, Паламед осужден и побит камнями; туча гибели сгущается над головой недальновидного царя. Глашатаем рока является Навплий, отец Паламеда; опоздав к суду, он произносит проклятие и против всего войска, пророча ему все невзгоды войны и возвращения, и против Агамемнона, долженствующего отвечать за всех.

И вот почему мы имеем право назвать всю трилогию "Агамемнонидой". Ее героем был Агамемнон; только в его душе происходит душевная борьба, повторенная, мучительная; другие лица, и в том числе Ифигения, были представителями единой, прямолинейной воли; они могли остаться и вовсе охарактеризованными. Уже по этой причине мы вряд ли ошибемся, причислив "Агамемнониду" к трилогиям среднего (для нас) периода творчества Эсхила, т. е. к шестидесятым годам, периоду "Фиваиды" и "Прометея", трагедии с одним центральным характером при неохарактеризованности прочих действующих лиц.

Но это еще более явствует из другого соображения, которое только теперь может быть использовано. Читатель не забыл внушительного просительства Телефа в первой трагедии, как он, по наставлению Клитемнестры, сел у очага Агамемнона с младенцем Орестом на руках? Поэт перенес в мифическую обстановку исторический факт: просительство изгнанника Фемистокла у очага эпирского царя Адмета, о котором рассказывает Фукидид. Бегство Фемистокла относится к времени между 470 и 464 гг.; и отсюда видно, что "Агамемнонида" поставлена в шестидесятых годах, ближе к их концу. Просительством Телефа поэт хотел напомнить афинянам об обиде, которую они нанесли саламинскому герою; и можно ли сомневаться, что он и в "Паламеде", изображая неправый суд, нашел возможность воскресить ее в памяти своих зрителей?

В "Киприях" эпизод мог следовать за эпизодом и без внутренней связи: "киклический" характер ее не требовал. Другое дело -- эсхиловская трилогия. И замечательно искусство, с которым поэт сумел ее создать. В "Телефе" помолвка Ахилла с Ифигенией и тревожное знамение указывают вперед на "Ифигению", в этой средней трагедии заступничество Паламеда за героиню и его борьба с Одиссеем указывают вперед на "Паламеда". Но сильнее всего эта связь выражена последовательностью душевной муки главного героя, Агамемнона; это и есть то "страданием -- учение", в котором наш поэт в "Агамемноне" видит внутренний смысл предыдущей судьбы своего героя.

Вернемся, однако, к "Ифигении", сравнив ее мифопею с мифопеей "Киприй", как мы ее резюмировали выше.

Итак, во-первых, Эсхил коренным образом изменил значение жертвоприношения: прегрешение Агамемнона он устранил, оно вследствие своего случайного, внешнего характера не укладывалось в роковую последовательность жизни героя. А потому и жертвоприношение Ифигении было не искупительным, а умилостивительным, имея в виду предстоящий поход; Агамемнон мог бы спасти свою дочь, отказавшись от него.

По второму пункту -- о противных ветрах -- традиция "Киприй" была удержана: также и по третьему, согласно которому Артемида требовала от Агамемнона именно Ифигении.

Что касается четвертого, то мы по отношению к Эсхилу можем высказаться определеннее: Ахилл не участвовал в обмане Атридов, он, жених Ифигении, был обманут ими вместе с ней.

Также и по пятому пункту дело представляется определеннее: Ифигения явилась в авлидский стан вместе с матерью.

Что касается, наконец, шестого, то Эсхил удержал киклическую традицию, согласно которой дева, перенесенная к таврам, была удостоена бессмертия.

Переходим теперь к Софоклу и его "Ифигении", непосредственной предшественнице еврипидовской. Его концепция уже тем отличается от концепции Эсхила, что, разорвав трилогическую связь "Ифигении" с "Телефом" и "Паламедом" (хотя он и этим героям посвятил по трагедии), он этим самым разрушил последовательность развития характера Агамемнона. Но он сделал еще больше: он устранил его самого как действующее лицо, перенеся сцену трагедии из Авлиды в Аргос. Там тоскует Клитемнестра, покинутая мужем ввиду троянского похода. Представил ли ее поэт уже здесь предметом вожделений -- не столько любовных, сколько честолюбивых и мстительных -- Эгисфа? Указаний на это нет, но Гомер давал ему на это полное право, мотив был благодарен, и в одном месте еврипидовской трагедии можно видеть намек на него. Во всяком случае, его старания были напрасны; Агамемнон мог быть спокоен за свою честь. Но вот в Аргос являются двое: Одиссей и Диомед (последним Софокл заменил подневольного и безличного Талфибия). Из их разговора мы узнаем об авлидских событиях: Агамемнон оскорбил Артемиду и убийством ее священного оленя и своей кощунственной похвальбой; богиня наказала его полным безветрием -- нет пути рати ни в Трою, ни домой, необходимо исполнить ее жестокую волю, а эта воля состоит в том, чтобы ей была принесена в жертву, в возмездие за оленя, прекраснейшая из дочерей Агамемнона. Таковой признана Ифигения, за ней они и явились. По сговору с Ахиллом решено представить дело так, что ее уведут из дома Клитемнестры под предлогом свадьбы с ним; неохотно согласился прямодушный юноша на это злоупотребление его именем, но воинский долг подчинения и общее благо заставили его побороть свои личные чувства. Перед Клитемнестрой разыгрывается драма притворства; ее поздравляют с ее блестящим зятем, она польщена, обрадована. Обрадована и Ифигения, обещанный жених волнует ее молодое девичье сердце. Охотно отпускает Клитемнестра свое любимое дитя с друзьями своего мужа на славную, прекрасную жизнь -- надо полагать, дав ей в спутницы ее няню; сама она тем временем с аргосскими девами, подругами невесты, -- из них состоял хор -- поет заочно свадебную песнь в честь ушедшей; весь чертог гудит от ликующих звуков Гименея.

Не было здесь какой-нибудь зловещей приметы, нарушившей радостное настроение поющих? Какого-нибудь тревожного знака на закланной брачным богам жертве? Софокл любит, чтобы события таким образом бросили вперед свою тень... Во всяком случае, злая весть не медлит; приносит ее вестник, быть может, Талфибий (такой сдвиг его роли тоже вполне в духе Софокла). Уберите, девы, ваши венки и наряды; свадьба была притворством; Артемида требовала мнимую невесту жертвой на свой алтарь. Рассказывается подробно про жертвоприношение. И все-- таки скорбеть не должно: Ифигения не пала под ножом палача-отца, богиня, наведши мглу на очи присутствующих, заменила ее ланью, ее же самое для вечного блаженства перенесла в свой земной рай, к благочестивому народу тавров. Правда, никто из смертных этого не видел: но Калхант знает о деяниях богов, он рассказал о них Агамемнону, а Агамемнон шлет его, Талфибия, к своей царице-жене, чтобы она вместе с вестью о вечной разлуке с дочерью услышала и слово утешения о ее дальнейшей судьбе.

Слово прозвучало: нашло ли оно сочувственный отклик в душе матери? Нет, конечно: все дальнейшее развитие действия в доме Атридов было бы невозможно, если бы она поверила вестнику. Все это ложь; достоверно лишь одно -- что у нее обманом выманили ее дочь, чтобы ее кровью доставить удовлетворение Менелаю и вернуть на родину его распутницу-жену, теперь у нее осталась только одна цель жизни: месть за убитую дочь. И если теперь Эгисф возобновил свои коварные предложения -- он мог быть уверен, что его, как будущего помощника в деле мести, примут с полной благосклонной готовностью.

Мы отметили те мотивы нашей трагедии, которые представляются доказанными и достоверными, и рядом с ними и те, которые можно назвать лишь предположительными.

В частности же мы должны, продолжая нить нашего развития, установить, что по первому пункту -- относительно прегрешения Агамемнона -- Софокл вернулся к киклической традиции, представляя жертвоприношение Ифигении как необходимое искупление его вины; это он сделал для того, чтобы по возможности выгородить микенского царя.

По той же причине он по второму пункту уклонился и от "Киприй", и от Эсхила, заменив северные ветры полным безветрием, а с ними и невозможностью для флота отправиться не только под Трою, но и домой,-- положение должно было быть представлено прямо безвыходным.

Легкое изменение по третьему пункту -- не Ифигения, а вообще прекраснейшая дочь Агамемнона -- было последствием разрыва трилогиче-- ской связи; раз Ифигения не была невестой Ахилла, имя Артемидиной жертвы было безразлично.

Тягостен для нас четвертый пункт -- подчинение Ахилла. Но он соответствовал понятиям Софокла о воинском долге -- можно сравнить роль его сына Неоптолема в "Филоктете" -- и был именно в нашей трагедии облегчен тем, что сам Ахилл лично не выступал.

Решающим было уклонение от Эсхила (быть может, в пользу "Киприй") по пятому пункту: отправляя Ифигению в Авлиду одну, Софокл получал возможность сцену действия перенести в Аргос.

По шестому пункту, наконец, никаких изменений не было введено.

Решающим назвал я изменение по пятому пункту с его последствием потому, что оно дозволило поэту перенести психологический центр тяжести всей трагедии: "Ифигения" Эсхила была трагедией Агамемнона -- "Ифигения" Софокла стала трагедией Клитемнестры.

Ее материнская любовь в обладании Ифигенией -- ее материнская гордость при отправлении ее невестой Ахиллу -- ее материнское отчаяние при вести о том, что она обманута, что ее дочь зарезали на алтаре, -- вот три последовательные ступени в развитии ее характера. Рядом с ней Ифигения отступала на задний план как пассивный элемент трагедии.

А что сделал Еврипид? Прежде всего он соединил концепции обоих своих предшественников, отправляя Клитемнестру вместе с Ифигенией в Авлиду. Теперь можно было, уклоняясь от Софокла в пользу Эсхила, перенести действие обратно в ахейский стан. Первые сцены представляют нам трагедию Агамемнона, его душевную борьбу. Только ее направление обратное в сравнении с Эсхилом: поэт ведет своего героя не от отрицательного решения к положительному, а от положительного к отрицательному, и не Менелай переубеждает Агамемнона, а наоборот, Агамемнон, или, вернее, его несчастье заставляет Менелая отказаться от прежнего желания.

И то и другое решение одинаково тщетно. Дело свершилось; Ифи-- гения с Клитемнестрой в ахейском стане, движения рока задержать нельзя. Трагедия Агамемнона сменяется трагедией Клитемнестры. Она развивается в трех последовательных сценах: первой сцене с Агамемноном, в которой радость и гордость матери зловеще окрашиваются трагедией Агамемнона, продолжающей глухо клокотать в его груди; сценой с Ахиллом, приносящей разочарование из уст старца, и второй сцене с Агамемноном, в которой последние надежды царицы разбиваются о каменную жестокость -- не царя-отца, а рока.

Но Еврипид сделал еще больше: он к этим двум трагедиям своих предшественников добавил третью, свою собственную -- трагедию Ифигении. Ифигения у него впервые из безвольной жертвы стала трагической героиней. То, к чему началом была Макария в "Геракли-- дах", продолжением -- Поликсена в "Гекубе", нашло себе, наконец, полное осуществление в Ифигении. Она молода, прекрасна, она царевна; жизнь лежит перед ней сплошным золотым маревом. Теперь это марево облекается в плоть и кровь: у нее жених, и этот жених -- лучший витязь ахейской рати. И вдруг -- неизбежность смерти... второй акт трагедии. О, всё, только не это! Она раздавлена горем, она просит, умоляет. Но и смерть не нема: она дважды заявляет ей о своей правде, первый раз словом -- устами ее любимого отца, другой раз делом -- опасностью ее жениха. Положение достигло крайнего напряжения; кровь польется рекой, если она не уступит. И тогда она уступает. Ее охватывает мистический восторг самоотверженной смерти: в песни, полной религиозного экстаза -- недаром "Ифигения" создана одновременно с "Вакханками", -- она предвкушает награду за свое самоотвержение:

О, смотрите: Илиона

Победительница я!

Незадолго перед тем Софокл, написав своего "Филоктета" в противовес еврипидовскому, преодолел заключавшийся в нем элемент интриги: не волшебный лук, хитростью добытый его врагом, заставляет его идти под Трою -- лук ему возвращается, и он все-таки идет. Теперь Еврипид совершает дело преодоления интриги в трагедии своего соперника: Ифигения Софокла, залученная в ахейский стан хитростью Одиссея, падает подневольной жертвой, венчая своей смертью здание его коварства, -- Ифигения Еврипида, имея возможность спастись благодаря великодушию Ахилла, отказывается от этого средства и добровольно выбирает победоносную смерть.


* * *


Но кто она первоначально, эта Ифигения, не в литературной, а в религиозной традиции?

Ее имя -- царственное: "мощно (т. е. к мощи) рожденная". Царственное -- или, быть может, божественное? В религии, несомненно, последнее. Мы видели, что и литературная традиция с этим считается, сооружая мост между Ифигенией-царевной и Ифигенией-богиней в виде ее апофеоза милостью Артемиды. Но для религии апофеоз не был нужен. Ифигения и без него была богиней -- была Артемидой-Ифигенией. Под этим именем ей служили в Гермионе, в ахейском Эгире -- о Бравроне в Аттике (см. "Ифигению в Тавриде"),

Другими словами: Ифигения была, выражаясь технически, "ипостасью" Артемиды. Она как таковая дочь Агамемнона -- очень понятно: ведь и Агамемнон первоначально был ипостасью Зевса, был Зевсом-Агамемноном. Она -- сестра Ореста; это и подавно понятно: ведь Орест был ипостасью Аполлона.

Конечно, это область туманная: мы вступаем в святая святых греческой мифологии и религии, в круг идей, создавших догмат о богочеловеке. Его имена различны у различных племен Эллады, и различны те девственные богини, ипостаси которых ему даются в заветные невесты. Ахейский Ахилл связан с Афродитой и ее ипостасью Еленой; дорический Геракл -- с Афиной и ее ипостасью Деянирой; Ясон -- с (первоначально тоже девственной) Герой и ее ипостасью Медеей; Мелеагр -- с Артемидой и ее ипостасью Аталантой. А при скрещении племен обязательно происходили и скрещения мифов; Ахилл прочнее всего привязан к ипостаси Афродиты Елене; но мы встречаем его в других изводах и в браке с Медеей (Ивик, Симонид, Ликофрон). Неудивительно поэтому, что он попал и в круг Артемиды -- что Ахилл представляется божественным мужем обожествленной Ифигении (у Стесихора).

Такова религиозно-культовая ячейка, давшая в своем развитии патетический миф об Ифигении как невесте Ахилла и об Ифигении как жертве и любимице Артемиды.


## 3. Ифигения в Авлиде


Из "Сказочной древности"


...На следующий день благоприятные ветры, дувшие до тех пор, внезапно сменились противными: двинуться было невозможно. Стали ждать. Ожидание большого войска, сопровождаемое всеобщей праздностью, развращающе действует на души воинов: первоначальный пыл охладевает, появляется скука, недовольство, ссоры с товарищами, неповиновение властям... Обратились к Калханту: какой бог на нас разгневан? И как умилостивить его гнев? Калхант вопросил своих птиц, затем заклал богам овцу, внимательно стал наблюдать горение ее жертвенных частей и исследовал рисунок ее печени. Чем далее, тем мрачнее становилось его лицо.

Он отвел в сторону обоих Атридов и Одиссея.

-- Все приметы, -- сказал он, -- сходятся в одном. Вы должны знать, что вся Авлида и прилегающее побережье посвящены Артемиде... И вот Артемида не дает нам попутных ветров и не даст их до тех пор, пока...

-- Пока что?

-- Пока ты, Агамемнон, не принесешь ей в жертву твоей старшей дочери Ифигении.

Слезы брызнули из глаз царя; негодуя, он ударил посохом о землю:

-- Никогда этого не будет -- никогда, никогда!

Никто не настаивал; присутствующие молча разошлись. На следующий день та же враждебность природы, тот же гнев богини. Распустить войско? Легко сказать: те же ветры, которые мешали плаванию в Трою, мешали и отплытию домой -- как в западне сидели они в Авлиде. Настроение войска становилось прямо враждебным; попробуй он уйти -- его бы не пустили. И видно, об одном они догадывались: что боги условием благоприятного ветра поставили то, чего царь исполнить не хочет.

Ничего не поделаешь; в предупреждение мятежа и братоубийственной войны необходимо исполнить требование богини. Агамемнон смиряется; как ни обливается кровью родительское сердце при мысли о предстоящем -- неслыханная жертва должна быть принесена. Он посылает Одиссея со своим глашатаем Талфибием в Микены с письмом к Клитемнестре: "Я решил до отправления в поход отпраздновать свадьбу Ифигении с Ахиллом; пусть же она придет сюда с моими послами". Она приходит, но вместе с ней и Клитемнестра. Счастливая мать не пожелала отказаться от своего права самой выдать замуж свою дочь, самой нести перед ней свадебный светоч.

И мать, и дочь в палатке отца; он должен в довершение горя притворяться довольным, обрадованным, счастливым.

-- Когда же свадьба?

-- Завтра, но раньше я должен принести жертву Артемиде.

-- И мне придется в ней принять участие?

-- Да, и тебе, тебе особенно...

Но сети обмана непрочны: старый раб Клитемнестры подслушал разговор правителей, он предупреждает свою госпожу: не свадебный светоч, а нож жреца ждет ее дочь в Авлиде. Мать в отчаянии: к кому обратиться? Кто и мудр и честен? Один Паламед. Обманутая Одиссеем, она обращается к его злейшему врагу. Паламед в свою очередь извещает Ахилла: его невесту отправляют на заклание, пусть заступится! Но и Менелай не бездействует: он более всех будет посрамлен, если поход не состоится; он обращается к Одиссею. Теперь уже нечего соблюдать тайну: пусть войско узнает, что царь готов был исполнить волю богини и обеспечить хорошее плавание, а Паламед с Ахиллом ему препятствуют.

Да, теперь братоубийственной войны и подавно не миновать. И эта война будет не из-за Елены, проклятой всем ахейским народом: она будет из-за Ифигении. Что же должна была перечувствовать эта нежная, добрая, любящая дева? Вначале один только страх -- страх перед ножом, перед смертью, перед мраком подземной обители. Об этом ли она мечтала, когда ее снаряжали сюда? Ей сулили свадьбу с прекраснейшим и доблестнейшим витязем всего войска, нечто невыразимо светлое, отчего ее сердце сладостно замирало... И вдруг -- это... Нет, нет, это невозможно: все что угодно, но не это. И она стала цепляться за жизнь всеми силами своей молодой души.

Но вот она видит отчаяние отца. Он ли ее не любит? А все же он смирился, нужда сильнее его. Видит своего жениха; он, конечно, ее не покинет, заступится за нее -- один против всех. И потечет кровь -- из-за нее. Ужели это страшно? А наградой -- согласие друзей, победа, слава -- слава, какой еще ни одна девушка не стяжала. Она держит в своих нежных руках судьбу войны; она может стать победительницей Илиона, если захочет.

И она этого хочет! За отчаянием страха -- опьянение славы. Она добровольно отдает себя в жертву за отца, за войско, за всю Элладу -- она дарит богине свою молодую жизнь.

Распря вмиг прекращается; все подавлены величием дочери Агамемнона. Алтарь стоит, пламя пылает. Окропление, возлияние, всё по уставу. Вот и дева, одетая во все белое, поднимается по ступенькам на алтарь, окидывает всех прощальным взором... Такой была она и тогда, в Микенах, когда она исполняла застольный пеан перед друзьями своего отца; только тогда стыд, а теперь вдохновение окрашивает ее лицо. И Ахилл с таким же замиранием, как и тогда, следит за девой. Он во всеоружии; победоносное копье, пелионский ясень, в его руке, ей стоит призвать его -- и он бросится на ее врагов. Но она и ему шлет ту же светлую, прощальную улыбку. Алтарь стоит, и дева на нем у самого края пламени. Вот и жрец приближается, острый нож сверкает в его дрожащей руке. Он поднимает его -- дева подставляет свою белую грудь -- все невольно опускают глаза.

Вдруг -- густой мрак; глухой шум вонзающегося в плоть ножа, глухой шум падающего тела. Мрак проясняется; за пламенной стеной что-- то горит, но что -- не видно. Свершилось; нет Ифигении. Агамемнон подавлен горем, у Клитемнестры отчаяние приправлено дикой, необорной жаждой мести. Ее взоры, как две стрелы, вонзаются в сердце мужа: о, будешь ты помнить жертвоприношение в Авлиде!


* * *


А на небесах, высоко, незримо для смертных, мчится окрыленная колесница, унося с собою богиню и деву. "Радуйся, моя избранница! Пусть авлидский огонь пожирает лань, которую жрец, сам того не сознавая, заклал вместо тебя; ты же отныне сама мне будешь жрицей, живя у тавров на Евксине, при дворе их царя Фоанта, Ясонова сына. Там, в моей обители, будешь ты ждать, пока не исполнится твоя судьба, пока покорный воле богов брат не вернет в Элладу своей далекой сестры".


## 4. Эксод трагедии


Восстановление Ф. Ф. Зелинского


Над сценой в розовом облаке появляется Артемида; рукой она держит лань. Незримая для хора, она обращается к застывшей в горе Клитемнестре. Маршевая музыка.


## Артемида


О согбенная горем царица, восстань

И стряхни настрадавшейся бремя души!

Артемида зовет тебя, Зевсова дщерь:

Тебе слово привета и ласки несет

Госпожа многостонной Авлиды!


## Клитемнестра. (Узнав богиню, исступленно срывается с места.)


Это ты, ненасытная? Крови моей

Ты отведать сбираешься -- надо ль и слез

Насладиться потоками? О, если б вас

На вершинах Олимпа коснуться могло

Из груди человека проклятье!


## Старшая халкидянка


Что за речи? Опомнись! В какую ты высь

Свои взоры вперяешь? Недвижен эфир;

Только ветер вечерний прохладу струит,

И за облака ризой прозрачной -- луна

Загорается ласковым блеском.


## Артемида


Я прощаю тебе твой неправедный гнев:

Ты ведь дочери видишь убийцу во мне.

Но смири свое сердце: поведать хочу

Тебе тайны грядущего, волю богов

И веленье всевластного рока.


## Клитемнестра


О, жестокое племя! Игрушкой для вас

Наши муки и стоны! Вели вы меня

Непонятной стезею -- и вот привели

К алтарю беспощадному, страшным огням,

Обагренным дочернею кровью!


## Старшая халкидянка


Что ты молвишь, царица? Твой разум угас:

Или призрак воздушный смущает тебя?

Помолись же Гекате, царице путей,

Чтоб обратно послала в поддонный Эреб

Беспросветной исчадие ночи.


Клитемнестра садится на прежнее место; следующую речь богини она слушает в забытьи, прижав к груди спящего Ореста. Музыка умолкает.


## Артемида


Склони усердно слух свой, Тиндарида,

К моим словам; я пред душой твоей

Всю нить судьбы хочу развить нелживо.

О Илион, державный Илион!

Всех городов дороже был ты сердцу

Латониных детей! Всегда твои

Угодны были жертвы Аполлону;

Всегда взирала с ласкою в очах

И я на скромных дев твоих веселье!

Могла ль я ныне царственный венец

Твоей стены отдать на разграбленье

Ахейской рати яростным бойцам?

Могла ль стерпеть, чтоб с заводи авлидской

Ладьи умчали гибель на Пергам?

Ведь мне подвластно побережье это!

И я решила всем ветрам небесным

К водам авлидским доступ преградить:

Застыло море в дреме беспробудной;

Недвижные, заснули корабли;

Тягучей тиной вялого досуга

Подернулся бойцов отважный пыл.

А между волей страстного вождя

И Троей -- я преградой нерушимой

Поставила Ифигении кровь.

Вотще. Напор соратников ретивых

Сломил царя отцовскую любовь:

Он согласился путь ладьям под Трою

Неслыханною жертвою купить,

И берега песчаные Авлиды

Увидели царевны юной цвет!

Побеждена, оружья не сложила

Я и тогда: как некогда в Плевроне,

Я разожгла раздора пламя в стане:

Ахилл на Агамемнона восстал.

И мнила я в междоусобной брани

Меч притупить отваги боевой,

Спасти Пергам -- и с ним Ифигению.

И снова был напрасен труд мой; снова

Троянский демон головой поник.

Ты видела: в груди невинной девы

Любви безумной светоч запылал.

Вражда забыта; все одним желаньем

Объяты. Там, на алтаре моем,

Огонь горит, там льются славословья

В честь девственной богини, что ладьям

Открыла путь к твердыне Илиона!

И все ж -- тому не быть, чтоб чистый пламень

Мой осквернила человечьей крови

Струя: священен эллинов закон.

Не скажут люди, чтобы дочь Латоны

Над материнской мукой измывалась:

Ахейцам в руки я слепые лань

Красиворогую вложу; они же

Ее зарезав, будут говорить,

Что дочь твою они заклали жертвой.

А деву я умчу в далекий край

И там своей ее поставлю жрицей;

И некогда прославят песни смертных

Таврической Ифигении рок.

Запомни ж слово ты мое, царица!

Не сон ты видишь: наяву с тобой

Владычица стрелы неотвратимой,

Дочь строгая Латоны говорит.

Простилась с девой ты на много лет,

Быть может -- навсегда. И если в сердце

Отвергнешь ты мой ласковый привет --

Не обретешь ты дочери любимой

И ужасом неслыханных злодейств

Покроешь дом Атридов многославный.

А ты, Орест, что ныне сладко дремлешь,

Склонив на лоно матери своей

Усталую головку, -- ты не знаешь,

Какое море крови суждено

Тебе в грядущем переплыть! И гавань

Найдешь тогда лишь ты в своих скитаньях,

Когда тебя, измученного, примет

Твоя сестра; она рукой любовной

Сотрет проклятья черное пятно,

И зацветет Атрея посох снова.

Прости, царица! Мрак твою покрыл

Озлобленную душу: ты не веришь

Моим словам. Но рока нить крепка:

Богов не лгут священные вещанья.


(Исчезает.)


## Клитемнестра


Вы правы, жены, шум неясных слов

Струится смутно в ветерке вечернем.

Зашло светило горестного дня;

Уж близишься на черной колеснице

Ты, Ночь, моя советчица отныне.

Уйдем в шатер; младенца унесу я...

Он дремлет сладко, о сестре забыв.

Но если б я когда-либо забыла

О ней -- вы память будет хранить

Ее, исчадья Ночи необорной,

Эринии! К себе зову я вас:

Отныне уж никто нас не разлучит.


## Хор


Многовидны явленья заоблачных сил,

Против чаянья много решают они:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути.

Таково пережитое нами.


(Расходится.)