# Роза, или Палаты и хижина

Мадлен Фелисите Жанлис

Перевод Н. М. Карамзина.

Роза, или Палаты и хижина (*).


(Изъ новыхъ сочиненій Г-жи. Жанлисъ * )


(*) Сей анекдотъ разсказывала Автору одна знатная Дама въ Берлинѣ.


Бѣдная и нещастная крестьянка, изнуренная усталостію, несла на рукахъ двумѣсячную дочь свою и шла тихонько по берегу Рейна, въ концѣ прекраснаго лѣтняго дня. "Ахъ! я вижу башни дворца!" сказала она: "естьли бы только могла дойти!... Принцесса милостива, добросердечна; она мать и также сама кормитъ своего младенца".... Нещастная хотѣла итти скоро, но ступила босою ногою на острой камень, закричала и должна была сѣсть на дорогѣ подъ деревомъ. "Боже мой!" говорила она, заливаясь слезами: "я вижу дворецъ, и не могу быть тамъ!... младенецъ требуетъ пищи, а молоко изсохло въ груди моей! Мы умремъ на этомъ камнѣ, смотря на дворецъ!".... Она рыдала; младенецъ горящимъ ртомъ своимъ искалъ ея груди, и кричалъ пронзительно. "Бѣдная невинность!" думала отчаянная мать: "естьли бы кровь и мои слезы могли питать тебя!.. Боже мой! она перестала кричать; закрыла глаза!.. Не уже ли мнѣ два раза умирать? не уже ли должна я видѣть ея смерть прежде моей смерти?.. Ахъ! кто избавитъ меня отъ жизни?"... Тутъ нещастная взглянула на быструю рѣку, которая текла близь дороги: ужасное искушеніе привело въ волненіе ея душу. Отчаяніе замѣняетъ силы: блѣдное лицо ея оживляется румянцемъ. Она прижимаетъ къ сердцу своему умирающаго младенца, который вдругъ открываетъ глаза... Мать затрепетала -- отворотилась -- снова могла заплакать, и взглянувъ на дворецъ, сказала: "Какъ щастливы знатные и богатые, живущіе въ изобиліи съ дѣтьми своими!.. Но они также умираютъ; одинъ Богъ будетъ всѣхъ судишь, и бѣдной крестьянинъ, можетъ быть, испугается суда Его менѣе, нежели роскошной богачъ и Князь!".... Она прислонилась къ дереву, устремила взоръ свой на небо, и тоска ея облегчилась Божественною надеждою; чувство муки исчезало въ душѣ ея вмѣстѣ съ мыслями.

Уже смерть готовилась поразишь сію невинную жертву злощастія.... Вдругъ скачетъ по дорогѣ великолѣпная карета: въ ней сидѣла Принцесса Амелія, которая, увидѣвъ бѣдную крестьянку, закричала: "Боже мой! женщина, мать, лежитъ на землѣ какъ мертвая! Ей надобно помочь!" Кучеръ остановилъ лошадей. Любезная, чувствительная Амелія выпрыгнула; старой Камергеръ бросился за Принцессою, чтобы подать ей руку; толстая Гофмейстерина кличетъ гайдука, чтобы опереться на плечо его и вылѣзти изъ кареты; пажи, которые скакали впереди верхомъ, скачутъ назадъ... Въ семъ быстромъ движеніи забытая Гофмейстерина кричитъ, бранится; а Принцесса, подбѣжавъ къ нещастной крестьянкѣ, съ удовольствіемъ видитъ, что она растворяетъ глаза. Амелія даетъ ей нѣсколько луидоровъ. "Ахъ! это золото (говоритъ бѣдная мать) теперь безполезно: мнѣ надобно молока; у меня его нѣтъ, а дочь моя умираетъ!" "Какъ?" спрашиваетъ Амелія содрогнувшись. "Она умираетъ съ голоду," отвѣчаетъ мать. Тутъ Амелія, приведенная въ ужасъ, тронутая до глубины сердца, взглядываетъ на младенца, который напоминаетъ ей маленькаго сына, ею самою кормимаго, и который своею милою красотою еще болѣе трогаетъ ея душу. "Ахъ! живали она?" говоритъ Принцесса, беретъ руку ея, и чувствуетъ, что младенецъ тихонько жметъ у нее палецъ. "Нѣтъ, ты будешь жива!" восклицаетъ она; бросается на колѣни, рукою поддерживаетъ голову дѣвочки, и даетъ ей грудь свою.

"Ахъ, сударыня!" сказала крестьянка, поднимая руки къ небу, и не могла говорить болѣе, сладкія слезы живѣйшей благодарности оросили ея лицо. Она не въ силахъ была выразишь своей признательности, и лучше хотѣла молить Небо о добродѣтельной героинѣ, нежели словами благодарить ее {Здѣсь не выдумано ни одного обстоятельства; все было точно такъ.}.

Между тѣмъ младенецъ оживалъ на груди Амеліиной. Свидѣтели сей трогательной сцены смотрѣли въ безмолвіи и съ удивленіемъ; одна толстая Гофмейстерина скучала въ каретѣ и не видала ничего: пажи, старой Камергеръ и слуги закрывали отъ нее Принцессу.

Можно ли описать радость матери и Амеліи, когда младенецъ началъ видимо приходить въ силы, и когда живая краска показалась на лицѣ его? Минутъ черезъ двадцать онъ насытился, приподнялъ голову, взглянулъ на Амелію и улыбнулся.... Принцесса, заливаясь слезами, поцѣловала его, встала и сказала: "поѣдемъ скорѣе домой., чтобы помочь бѣдной матери; донесите ее до кареты." Тутъ гайдукъ взялъ и повелъ больную за Принцессою, которая несла на рукахъ младенца, и сѣвъ въ карету, посадила крестьянку рядомъ съ собою, къ великому изумленію Гофмейстерины, принужденной уступить ей мѣсто свое. Старой Камергеръ сѣлъ на козлы -- и такимъ образомъ поѣхали въ городъ.

Баронесса Клакенбергъ, Гофмейстерина, была въ осьмомъ-надесять вѣкѣ едва ли не болѣе всѣхъ другихъ привязана къ обыкновеніямъ; она думала, что ни въ какомъ случаѣ не должно отходить отъ нихъ, и сіе важное правило могло, по ея мнѣнію, быть единственнымъ для воспитанія знатныхъ молодыхъ людей: правило конечно мудрое, но не совсѣмъ новое, хотя Баронесса Клакенбергъ и присвоивала себѣ честь такого великаго изобрѣтенія при Дворѣ N. N.

Изумленіе Баронессы еще увеличилось, когда она свѣдала, что Амелія кормила своею грудью крестьянскаго младенца. Это странно, очень странно! говорила или думала она во всю дорогу. Между тѣмъ пріѣхали ко дворцу. Тамъ отвели особливую комнату для бѣдной крестьянки, положили ее на постелю, я сыскали женщину, которая взялась кормить ея дочь. Принцесса, исполнивъ законъ благодѣтельности, вошла въ свои комнаты и съ неописанною радостію взглянула на колыбель сына. "Я спасла чужаго младенца," думала она: "Богъ конечно спасетъ и моего!" Сынъ ея проснулся и закричалъ: Амелія, взявъ его на руки, сказала: "Милой другъ!. я заставила тебя раздѣлить пищу свою съ жертвою бѣдности, и надѣюсь, что этотъ случай предзнаменуетъ добродѣтель совершенныхъ лѣтъ твоихъ, когда ты будешь въ состояніи помогать нищетѣ. Что принадлежитъ до меня, то я слѣдовала одному движенію материнской любви, представивъ тебя въ этомъ бѣдномъ младенцѣ: ты въ образѣ нещастной говорилъ моему сердцу."

Въ самую ту минуту, какъ нѣжная Амелія съ восторгомъ глядѣла на сына своего, вошелъ къ ней мужъ ея, которой возвратился съ охоты. Онъ былъ доброй Принцъ, какъ говорятъ въ Германіи: то есть, не гордъ, не спесивъ; на улицѣ и за городомъ кланялся всякому мужику; а во дворцѣ говорилъ ласково съ придворными и весьма учтиво съ женщинами; всегда улыбался, часто хохоталъ, и всѣ на свѣтѣ хвалили его чрезмѣрную милость. Но эта милость не имѣла уже никакихъ дальнѣйшихъ слѣдствій: доброй Принцъ не давалъ ничего, любилъ одного себя, никогда не читалъ, ѣздилъ съ собаками, и всякой день часовъ по пяти сидѣлъ за столомъ. Однакожъ, естьли любимецъ его, Графъ Секендорфъ, совѣтовалъ ему сдѣлать иногда доброе дѣло (что, правду сказать, бывало очень рѣдко), то Принцъ соглашался, и всѣ Нѣмецкія газеты слагали въ такомъ случаѣ благодѣтельность Его Свѣтлости. Мудрено ли, что онъ и Самъ повѣрилъ наконецъ газетамъ и вообразилъ себя лучшимъ изъ Князей Нѣмецкихъ?

Добродѣтельная Амелія не имѣла никакого вліянія на его образъ мыслей, и Принцъ крайне не доволенъ былъ тѣмъ, что она сама кормила дѣтей своихъ; ибо Графъ Секендорфъ и Баронесса Клакенбергъ не понимали, какъ владѣтельная Принцесса можетъ быть кормилицею.

Амелія разсказала мужу свое приключеніе. Принцъ, не судя ни о чемъ самъ собою, не зналъ, что думать о поступкѣ жены своей, и спѣшилъ къ Баронессѣ Клакенбергъ, будучи увѣренъ, что онъ найдетъ тамъ любимца своего, который уже двадцать лѣтъ слѣдовалъ одному плану жизни, и всякой вечеръ являлся у нее въ восемь часовъ. Принцу сказали, что бѣдная крестьянка при смерти, и что супруга его поступила весьма неблагоразумно, вздумавъ кормить своею грудью ея младенца, конечно не здороваго. Онъ нахмурилъ брови и потребовалъ своего Медика, Профессора Штирбмейстера. Баронесса изъявила взоромъ свое одобреніе, а Графъ примолвилъ, что совѣтъ Медика въ самомъ дѣлѣ всего нужнѣе. Принцъ обрадовался своей щастливой мысли, и нѣсколько разъ съ довольнымъ видомъ повторилъ, что онъ конечно вывѣдаетъ изъ него истину во всѣхъ отношеніяхъ. Это была очень не легко, потому что Докторъ Штирбмейстеръ не любилъ говорить много, отвѣчалъ всегда коротко и всегда двусмысленно. Онъ явился; выслушалъ Принца съ великимъ вниманіемъ и ужасомъ; помолчалъ нѣсколько минутъ, и объявилъ, что ему прежде всего надобно видѣть крестьянку, ея младенца и молоко Принцессы. Амелія вытерпѣла строгой выговоръ отъ своего мужа; а Докторъ велѣлъ ей принять двѣ или три бутылки изобрѣтеннаго имъ сыропа, и отнять сына отъ груди. Она не разсудила за благо исполнить его предписанія: вылила сыропъ за окно, а сына кормила еще тихонько два или три мѣсяца. Между тѣмъ бѣдная крестьянка черезъ два дни умерла, и всѣ хвалили осторожность Медика, которой, по общему мнѣнію, лекарствами своими спасъ Принцессу отъ опасныхъ слѣдствій. Самъ Докторъ за тайну сказывалъ, что молоко ея сдѣлалось совершеннымъ ядомъ, и что оно въ двѣ минуты уморило бы маленькаго Принца. Дочь умершей крестьянки была совершенно здорова; но ученой господинъ увѣрялъ, что у нее въ крови золотушная острота, которая рано или поздно откроется.

Амелія узнала отъ крестьянки:, что у мужа ея, не далеко отъ Бингена, есть бѣдная хижина; и что онъ лежитъ больной около двухъ мѣсяцевъ. Принцесса отравила къ нему лекаря; а дней черезъ шесть послѣ крестьянкиной смерти рѣшилась сама видѣть нещастнаго; выбрала такой день, въ которой Принцъ былъ на охотѣ у сѣла въ легкую коляску съ Барономъ Сартисомъ, старымъ придворнымъ и съ своею Камерфрейльною -- и поѣхала въ Бингенъ.

Крестьянинъ, бѣдный Германъ, зналъ уже о смерти жены своей. Амелія нашла его все еще больнаго и весьма огорченнаго. Онъ былъ лѣтъ тридцати отъ роду, уменъ, добросердеченъ и съ характеромъ. Отецъ Мангеймской мѣщанинъ, воспиталъ его очень хорошо, но вдругъ обѣднялъ и съ горя умеръ. Сынъ, не имѣя пропитанія, записался въ солдаты; служилъ десять лѣтъ въ Прусской арміи, получилъ отставку, женился на молодой крестьянкѣ и возвратился съ нею въ свое отечество; купилъ маленькую землицу съ хижиною, работалъ прилѣжно -- но частый неурожай и худое здоровье довели его до крайней бѣдности. Нещастная жена, два дни не имѣвъ куска хлѣба, рѣшилась прибѣгнуть къ великодушію Принцессы.

"Я пріѣхала къ тебѣ съ важнымъ предложеніемъ," сказала Амелія Герману: "мнѣ кажется, что я имѣю права матери на любезнаго младенца, мною спасеннаго: оставь его у меня; я воспитаю дочь твою, и возьму на себя попеченіе о судьбѣ ея." -- Она ваша, отвѣчалъ Германъ со вздохомъ: обязана вамъ сохраненіемъ жизни своей; и для того я долженъ оставишь ее у васъ. Да и могу ли самъ воспитывать? -- "Нѣтъ, Германъ," сказала Прияпесса: "не хочу, чтобы крайность заставила тебя рѣшишься на такую жертву; я опредѣлю тебѣ достаточную пенсію, которую будешь получать во всякомъ случаѣ: возьмешь ли дочь къ себѣ, или оставишь у меня. Вотъ первой годъ пенсіи. Сверхъ того велю поправишь твой домикъ; куплю все нужное для сельскаго хозяйства и еще нѣсколько десятинъ земли подлѣ твоей; и естьли возьмешь къ себѣ дочь, и когда она войдетъ въ лѣта, то я дамъ ей хорошее приданое. Теперь выбирай." Амелія вынула изъ кармана нѣсколько луидоровъ и положила на деревянной столъ.

Германъ, вмѣсто отвѣта, смотрѣлъ пристально на Амелію, и глаза его наполнились слезами. "Ты соглашаешься?" Сказала тронутая Принцеса. -- Ахъ, милостивая государыня! отвѣчалъ онъ: дайте ей ваше сердце: это благодѣяніе важнѣе всѣхъ другихъ! Но дозвольте мнѣ не принимать пенсіи. -- "Для чего же?" -- Лѣность не достойна милостей. Добродѣтель ваша поможетъ нещастному и невинному, но единственно тѣмъ, что дастъ ему возможность работать съ успѣхомъ.

Принцесса, удивленная и еще болѣе обрадованная такими благородными чувствами, съ великимъ любопытствомъ разспрашивала Германа о всѣхъ обстоятельствахъ его жизни. Онъ разсказалъ ей свою исторію; и наконецъ, поговоривъ нѣсколько часовъ искренно и съ довѣренностію, Амелія настояла, чтобы Германъ, не соглашаясь взять пенсіи, взялъ по крайней мѣрѣ кошелекъ съ луидорами; чтобы хижина была исправлена и убрана; чтобы онъ принялъ въ подарокъ шесть или семь коровъ и нѣсколько десятинъ земли.

У Принцессы были дорогія серьги: она тихонько продала ихъ за десять тысячь ливровъ, коими деньгами поправила хозяйство добродушнаго Германа. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ очутились у него хорошенькой домикъ, скотной дворъ, большой лугъ, поле и садъ. Амелія, видя изобиліе и щастіе тамъ, гдѣ прежде была нищета и горесть -- видя живую, сердечную признательность добраго человѣка думала съ радостію: "все это сдѣлали серьги, которыя драли мнѣ уши! Какая безумная женщина предпочла бы ихъ неизъяснимому удовольствію благодѣянія?"

Нѣтъ, не будемъ клеветать на человѣческое сердце; нѣтъ, почти всѣ женщины на мѣстѣ добродѣтельной Амеліи имѣли бы такія чувства. Но рѣдкія ищутъ способовъ быть на ея мѣстѣ; у которой нѣтъ брилліянтовъ, та хочетъ ихъ имѣть; у которой есть, та бережетъ. Мы бываемъ жестокосерды отъ привычки, забвенія и незнанія; надобно узнать, чтобы любить. Склонность къ блестящимъ бездѣлкамъ и роскоши происходитъ отъ недостатка въ опытахъ добродѣтели.

Между тѣмъ Германова дочь, не смотря на предсказаніе Доктора, разцвѣтала какъ свѣжая, прекрасная роза; для того Амелія назвала ее симъ именемъ, и черезъ три года взяла къ себѣ. Къ чему это? говорила въ своемъ обществѣ Баронесса Клакенбергъ, пожимая плечами; что выдетъ изъ этой дѣвочки? Но любезная Принцесса слѣдовала любви своей къ добру, не думая, что мыслятъ и говорятъ объ ней люди. У нее было два сына: одинъ въ лѣта Розы, а другой старѣе, именемъ Фридрихъ, котораго, не смотря на ея благоразуміе, придворное воспитаніе уже крайне испортило. Принцъ не хотѣлъ слушать Амеліиныхъ совѣтовъ. "Я хочу, говорилъ онъ, чтобы сыновья мои воспитывались по моимъ правиламъ" -- хотя въ самомъ дѣлѣ не имѣлъ никакой идеи о воспитаніи и никакихъ правилъ. Онъ совсѣмъ ни во что не вмѣшивался, полагаясь на Фридрихова надзирателя, и никогда не спрашивая его о сынѣ. Надзиратель имѣлъ такую же довѣренность къ дядькѣ, а дядька къ камердинеру, невѣждѣ и льстецу, который такимъ образомъ былъ единственнымъ гофмейстеромъ молодаго Принца.

Амелія освятила то мѣсто, на которомъ лежала безъ чувства Розина мать. Она велѣла построииь на лугу, близь дороги, маленькой домикъ; отдала его одному бѣдному крестьянину; купила ему двухъ Голландскихъ коровъ и приказала, чтобы онъ всякой день нѣсколько разъ выходилъ на большую дорогу, и бѣднымъ, усталымъ пѣшеходамъ предлагалъ свѣжее молоко въ фарфоровой чашѣ. Доброй и чувствительной Германъ выпросилъ у нее дозволеніе посадить тутъ кипарисовой и розовой кустъ: трогательное изображеніе Розы и матери ея. Сіе мѣсто называется памятникомъ гостепріимства; оно извѣстно въ Германіи.

Роза, пріученная любить отца своего, часто къ нему ходила; и время, проводимое ею въ Германовой хижинѣ, было для нее самымъ лучшимъ временемъ. Дядя ея, наживъ въ Англіи нѣсколько тысячь талеровъ, возвратился къ брату своему, Герману; купилъ себѣ подлѣ него землю съ домикомъ, и поселился тутъ съ женою и съ сыномъ, которой былъ старѣе Розы двумя или тремя годами. Она во дворцѣ никогда не играла ни съ Принцами, ни съ дочерьми придворныхъ госпожъ, которыя запрещали имъ дружиться съ крестьянскою дѣвочкою; и такъ не мудрено, что она скучала въ пышныхъ залахъ. Видя удовольствіе ласковаго отца своего, радость молодаго Вильгельма, ея двоюроднаго брата, которой давалъ ей множество цвѣтовъ, кормилъ яблоками, пирогами, и всегда игралъ съ нею отъ добраго сердца, Роза безъ всякаго философическаго и моральнаго умствованія находила, что люди въ хижинѣ гораздо щастливѣе, нежели во дворцѣ. Этотъ образъ мыслей утверждался въ ней съ лѣтами. Когда Розѣ исполнилось 14 лѣтъ, Амелія, любя ее нѣжно, повѣрила ей свои тайны и горести. Роза, будучи равна умна и чувствительна, скоро узнала, что ея благотворительница нещастлива и мужемъ и дѣтьми своими. Сравнивая положеніе сей милой Принцессы съ положеніемъ тетки своей, щастливой въ мирномъ семействѣ, любимой, всегда утѣшаемой мужемъ и сыномъ, она тайно говорила въ мысляхъ: "Нѣтъ, щастье не любитъ палатъ огромныхъ; чтобы укрыться отъ глазъ и зависти людей, оно поселилось съ невинностью и простотою въ смиренномъ домикѣ земледѣльца".

Роза не бывала никогда въ собраніяхъ и на праздникахъ Двора; но ее видали иногда у Принцессы, и всѣ говорили о рѣдкихъ ея прелестяхъ. Она хаживала къ отцу только на нѣсколько часовъ, потому что уроки занимали все ея время; но въ пятнадцать лѣтъ, имѣя уже болѣе свободнаго отъ ученья времени, любя Искусства и чтеніе, она выпросила у Амеліи дозволеніе всякую недѣлю проводить съ отцомъ два или три дни. Германъ прекрасно убралъ для нее маленькую комнату подлѣ своей: тутъ были книги, арфа и піано-форте. Когда Роза шла въ хижину, она скидала съ себя богатое платье и всѣ украшенія, кромѣ Амеліина портрета, надѣвала бѣлую юбку, корсетъ, соломенную шляпку, и казалась еще прелестнѣе, нежели въ шелковомъ и кисейномъ левитѣ: казалась Виргиліевою или Геснеровою пастушкою. Всѣ родные дожидались ее у Германа: дядя, тетка у братъ Вильгельмъ, которому тогда было уже 19 лѣтъ, Германъ любилъ сего молодаго человѣка какъ сына, и ревностно занимался его воспитаніемъ. Вильгельмъ былъ трудолюбивъ, обработывалъ землю, но читалъ и книги, особливо-же въ долгіе зимніе вечера; разумѣлъ музыку, подобно всѣмъ Нѣмецкимъ крестьянамъ, и, какъ многіе изъ нихъ игралъ пріятно на флейтѣ. Ожидая сестры, онъ срывалъ всѣ цвѣты въ саду отца своего, приносилъ ихъ къ дядѣ и украшалъ ими ея комнату, сверхъ того зная, что Роза любила птицъ, сдѣлалъ для нее маленькой птичникъ въ Гермаковомъ огородѣ. Однимъ словомъ, Вильгельмъ былъ нѣженъ, ласковъ, пріятенъ лицомъ, кротокъ, добродушенъ и чувствителенъ. Роза привыкла съ младенчества любить его какъ брата, и никогда въ обхожденіи съ нимъ не имѣла той робости, которая обнаруживалась въ ней при другихъ молодыхъ людяхъ. Но Вильгельмъ съ нѣкотораго времени сдѣлался скромнѣе и задумчивѣе, Роза не примѣчала того; потому что онъ не перемѣнялся въ своемъ ласковомъ вниманіи къ ея удовольствіямъ. Она всегда приходила къ отцу въ субботу, чтобы провести съ родными цѣлой день, посвящаемый отдохновенію. Въ воскресенье поутру ходили въ церковь: и свѣтскіе люди, самые набожные, не могутъ вообразить, сколь сладостно для поселянъ исполненіе сей Христіянской должности! Людямъ всегда пріятно собираться вмѣстѣ по одному чувству и мнѣнію; тогда они съ любовію смотрятъ другъ на друга; мысль, что сердца ихъ однимъ занимаются, пріятна и душѣ и самолюбію -- но это можетъ быть только въ сельскомъ храмѣ. Какъ священна приходская церковь сама по себѣ для земледѣльца! въ ней онъ слышалъ первыя наставленія добродѣтели; тутъ Религія благословила его брачное соединеніе, тутъ онъ въ своемъ ребячествѣ пѣвалъ на крылосѣ съ такимъ удовольствіемъ; туда приходитъ молиться съ вѣрою; тамъ надѣется, и въ горестяхъ утѣшается!...

Можно наскучить удовольствіями, противными строгой Морали; то тѣ, которыя считаются долгомъ благочестія и представляются памяти въ видѣ добрыхъ дѣлъ, всегда милы сердцу. Великолѣпные обряды Богослуженія возвышаютъ душу поселянъ и пріятно занимаютъ ихъ часы свободные. Большіе годовые праздники составляютъ для нихъ эпохи въ жизни. Дѣти, увѣнчанныя розами, идущія съ важностію за служителями олтарей, -- отцы и матери, смотрящіе на нихъ съ душевною радостію, -- сельскія дѣвушки, которыя украшаютъ жертвенникъ цвѣтами и собираются вмѣстѣ пѣть Рождество Христово -- имѣютъ такія живыя чувства, какихъ не могутъ дать сердцу наши свѣтскіе и по большей части скучные праздники.

Новые философы? знаете-ли вы, о чемъ говорю? Не думаю; но друзья человѣчества должны знать сію спасительную необходимость его {Все это относится къ нынѣшнимъ обстоятельствамъ Франціи, и писано не для насъ.}.

Прежде 5 когда Роза возвращалась во дворецъ, Вильгельмъ съ матерью провожалъ ее; но съ нѣкотораго времени не ходилъ уже далѣе памятника гостепріимства, не сказывая? для чего; одна мать его провожала Розу, и возвращаясь находила сына сидящаго въ глубокой задумчивости, между кипарисоваго и розоваго куста.

Сынъ Короля Англійскаго, въ проѣздъ, свой въ Берлинъ, остановился на нѣсколько дней въ столицѣ Амеліина Княжества. Для него давали балы, и Баронъ Сартисъ хотѣлъ также угостить Принца. Онъ думалъ, что Роза могла быть на его балѣ. Амелія съ удовольствіемъ на то согласилась, и сама Роза тайно веселилась мыслію явиться среди блестящаго собранія въ свитѣ своей благотворительницы. До того времени, воспитываемая въ уединеніи и простотѣ? она не чувствовала въ мирномъ сердцѣ своемъ никакихъ движеній тщеславія; но когда, на канунѣ бала, ей принесли отъ Амеліи бѣлое атласное платье съ флеромъ и съ полевыми васильками, она вышла изъ себя отъ радости; тотчасъ надѣла его, и смотрясь въ зеркало, думала, что видитъ себя въ первой разъ: потому что въ первой разъ сравняла себя въ воображеніи съ другими женщинами, а когда человѣкъ дозволитъ себѣ такое сравненіе, то всегда обратитъ его въ свою пользу.... Сперва она подумала; "я желаю, чтобы Вильгельмъ увидѣлъ меня въ этомъ нарядѣ;" а слѣдующія мысли ея обратились на балъ.. Роза, противъ своего обыкновенія, во весь тотъ день не могла ничѣмъ заниматься; была въ волненіи и въ разсѣянности. это случилось въ субботу: она написала къ отцу, что не можетъ быть у него, не упоминая о праздникѣ; но требовала, чтобы Вильгельмъ пришелъ къ ней на другой день послѣ обѣда, говоря, что въ случаѣ отказа она на него разсердится.

Въ день бала Роза послѣ обѣда въ своей комнатѣ одѣлась, выслала служанку, сѣла на кресла и взяла книгу; всякую минуту смотрѣла на часы, ожидая Вильгельма; подумала о балѣ -- и вдругъ, отъ неизъяснимаго безпорядка въ идеяхъ, не только уже перестала нетерпѣливо ждать Вильгельма, но и боялась даже прихода его. Всякая минута, всякая мысль умножала эту боязнь. Волненіе сдѣлалось въ ней такъ сильно и мучительно, что она рѣшилась прежде назначеннаго часа итти къ Амеліи.... встала, взяла опахало, перчатки.... Въ сію минуту услышала Вильгельмовъ голосъ, затрепетала и не могла дышать.... Дверь отворилась; вошли и мать и сынъ. Первая, увидѣвъ Розу въ такомъ прелестномъ нарядѣ, ахнула отъ удивленія и радости; а сынъ поблѣднѣлъ, ступилъ шага два, оперся на стулъ, и сказалъ: ахъ, Роза!... Въ голосѣ его была такая жалкая укоризна, что Роза поняла всю ея силу; взглянула на Вильгельма; встрѣтила его взоръ, упала на кресла и залилась слезами.... Тетка огорчилась, не понимая слезъ ея; глядѣла съ изуиленіемъ на сына, на племянницу.... Вильгельмъ, утѣшенный чувствительностію Розы, наконецъ ободрился, подошелъ къ ней и сказалъ: "Вотъ для чего не хотѣлъ я быть здѣсь! Не въ палатахъ, не въ богатомъ нарядѣ люблю видѣть милую сестру мою; здѣсь не узнаю Розы; здѣсь бѣдной Вильгельмъ уже не братъ твой!"...

"Всегда, всегда милой братъ души моей!" сказала съ жаромъ Роза: "о Вильгельмъ! ничтожная суетность оскорбила истинную нѣжность: какая непростительная вина въ любви сердечной! Мнѣ хотѣлось, чтобы ты видѣлъ меня въ этомъ платьи; а теперь ненавижу его, сорву съ себя, и не выду изъ комнаты!"... Она еще не успѣла договоришь, какъ Амелія прислала за нею Вильгельмъ просилъ, заклиналъ ее итти къ Принцессѣ. Роза въ замѣшательствѣ, въ горести, медлила. Тетка и братъ оставили ее: Роза пошла къ Амеліи.

Она въ самомъ дѣлѣ хотѣла бы освободишься отъ бала; но должно было исполнишь волю Принцессы, которая, замѣтивъ ея печальной видъ, приписала его робости и боязни явиться въ первой разъ во многолюдномъ собраніи. Амелія, какъ нѣжная мать, осмотрѣвъ весь нарядъ своей воспитанницы, велѣла позвать Баронессу Клакенбергъ, которая пришла съ дочерью, достойною своей матери, то есть спесивою, тщеславною и грубою. Баронесса не знала, что Роза ѣхала на балъ, и съ удивленіемъ закричала: "какъ! и дѣвица Германъ ѣдетъ съ Вашею Свѣтлостію?"... Конечно, отвѣчала Амелія: не правда ли, что она прекрасно одѣта? -- "Да, платье очень богато." -- Не богато, а къ лицу; вы согласитесь. -- "Только дѣвица Германъ вѣрно сама себѣ удивляется въ такомъ нарядѣ." -- Ни мало; одни глупцы удивляются бездѣлкамъ. Но Баронъ Сартисъ ждетъ насъ. Поѣдемъ. -- Сказавъ это, Амелія вышла. Баронесса, въ великой досадѣ, раза три повторила дочери: поди, поди скорѣе! что значило: "не пускай впередъ Германовой дочери!" Дѣвица Клакенбергъ, не уступая матери въ ея благородной досадѣ, нѣсколько разъ толкнула смиренную Розу, которая совсѣмъ не думала оспоривать.

Великой почести быть шагомъ впередъ! Молодая Баронесса, сидя въ каретѣ подлѣ Розы, всячески старалась измять ея прекрасное платье. Говорили мало. Мать и дочь злились; Принцесса, не смотря на кротость свою, на нихъ досадовала; Роза въ великомъ замѣшательствѣ молчала.... Пріѣхали къ Барону. Всѣ глаза устремились на Розу; она всѣхъ затмила; одну ее видѣли. Англійской Принцъ три раза танцовалъ съ нею, и уѣхалъ съ бала, не зная, что есть на свѣтѣ знатная дѣвица Клакенбергъ. Среди такихъ блестящихъ пріятностей скромная, застѣнчивая Роза вела себя наилучшимъ образомъ: мысль о Вильгелъмѣ удаляла отъ нее всякую суетную мысль. Въ грустномъ своемъ расположеніи она упрекала себя баломъ, и ничѣмъ не занималась; зависть не могла ничего осудить въ ней; тѣмъ болѣе пылала ненависть и злоба.

Старшій Амеліинъ сынъ, подобно отцу, не судилъ никогда собственнымъ умомъ и крайне удивился всеобщимъ похваламъ, которыми осыпали Розу. Онъ прежде совсѣмъ не замѣчалъ ее, и вѣря придворнымъ Госпожамъ, думалъ, что она не отлична ни красотою, ни умомъ своимъ. Но слыша, что всѣ хвалятъ ее безъ памяти, доброй Принцъ вдругъ смертельно въ нее влюбился, и на другой день открылъ свою тайну сыну Баронессы Клакенбергъ, другу его. Сей молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати шести, воображалъ себя великимъ философомъ, потому. что онъ зналъ наизусть нѣсколько выраженій Вольтеровыхъ и Дидеротовыхъ, и старался слѣдовать въ жизни ихъ эпикурейскимъ правиламъ; сохранилъ въ душѣ всю надменность Нѣмецкихъ Бароновъ, но за то славился презрѣніемъ ко всѣмъ готическимъ наставленіямъ Морали. Обрадованный довѣренностію наслѣднаго Принца и мыслію, что во дворцѣ будетъ еще новая тайностъ, онъ утвердилъ Фридриха во мнѣніи, что страсть его жива, и слѣдственно непобѣдкма, и старался увѣрить, что ему ни мало не безчестно погубить невинную дѣвушку, воспитанную его матерью; примолвилъ даже, что Амелія будетъ рада такой связи, въ надеждѣ удержать его тѣмъ отъ слабостей, менѣе благопристойныхъ. Принцъ, ободренный такимъ образомъ въ своей любви, написалъ къ Розѣ нѣжное письмо и спряталъ его, въ ожиданіи удобнаго случая. Дни черезъ два послѣ того привели ему пару лошадей, купленныхъ для него въ другомъ городѣ. Это было въ самый часъ прогулки. Ему сказали, что лошади не очень смирны; но онъ считалъ себя славнымъ кучеромъ, и вздумалъ покатать на нихъ мать свою и Розу. Амелія сперва не хотѣла; наконецъ согласилась съ тѣмъ условіемъ, чтобы ѣхать не далѣе памятника гостепріимства. Въ коляскѣ было два мѣста: Принцесса и Роза сѣли въ нее, а Фридрихъ на козлы, и поскакалъ, не дожидаясь лакеевъ. Лошади стали горячишься: Роза боялась. Принцъ увѣрялъ ее, что онъ и самыхъ львовъ смирилъ бы въ одну минуту; сталъ на ноги съ гордымъ видомъ и замахнулся бичемъ: лошади поднялись на дыбы, а Фридрихъ испугался, и слетѣлъ на землю. Амелія закричала.... лошади поскакали берегомъ вдоль рѣки, и коляска всякую минуту могла опрокинуться въ воду. Амелія и Роза, въ ужасѣ и безпамятствѣ, обнялись другъ съ другомъ и ждали смерти. Вдругъ человѣкъ бросается: на встрѣчу лошадямъ, сильною рукою схватываетъ ихъ за узду, удерживаетъ и кричитъ: Роза! сойди! Принцесса! выходите!.... Роза съ восторгомъ узнала голосъ Вильгельмовъ; ободрилась, откинула подножку, и вышла съ Амеліею, благодаря Небо и милаго брата.... Амелія сѣла на землю, говоря слабымъ голосомъ: гдѣ сынъ мой? что съ нимъ сдѣлалось? Она упала въ обморокъ. Роза, обливаясь слезами, схватила ее, на руки и звала Вильгельма, которой, привязавъ лошадей къ дереву, спѣшилъ упасть къ ногамъ своей любезной, подъ видомъ, что помогаетъ Амеліи; онъ держалъ ея голову, а Роза давала ей нюхать соль. Она еще въ первой разъ видѣла человѣка безъ памяти, была въ отчаяніи, и кричала: "Боже мой! она умираетъ! блѣднѣетъ! не дышетъ!... Я лишаюсь ее на самомъ томъ мѣстѣ, гдѣ она спасла жизнь мою!"... Наконецъ Амелія открыла глаза, и спросила, опять о сынѣ. Онъ шелъ уже къ ней; и хотя не много прихрамывалъ, но впрочемъ былъ здоровъ. Амелія, увидѣвъ его, была внѣ себя отъ радости; цѣловала Розу; съ живымъ чувствомъ благодарила Вильгельма и называла своимъ спасителемъ. Принцъ, оскорбляясь такими похвалами, съ холоднымъ видомъ предложилъ матери возвратиться пѣшкомъ во дворецъ; но Амелія отъ великой слабости не могла итти. Вильгельмъ сказалъ, что у нихъ тотчасъ будетъ карета, бросился къ коляскѣ, отвязалъ лошадей, сѣлъ на козлы и пустился какъ изъ лука стрѣла. Принцъ, досадуя на его смѣлость, кричалъ ему, чтобы онъ остановился; но Вильгельмъ, показывая, будто не слышитъ, скачетъ далѣе. Роза, въ безпокойствѣ, но съ нѣкоторою пріятною гордостію, провожаетъ его глазами. Амелія хвалила молодаго человѣка; а Роза, слушая ее съ нѣжнымъ умиленіемъ, поцѣловала руку ея, какъ будто изъ благодарности за милость къ Вильгельму. Хотя Принцъ, былъ не великой наблюдатель, однакожь замѣтилъ это невинное движеніе, и почувствовалъ что Вильгельмъ его совмѣстникъ.

Карета пріѣхала; возвратились во дворецъ. Фридрихъ въ такой нещастной для себя день не смѣлъ отдать Розѣ письма своего, и сверхъ того считалъ за нужное посовѣтоваться съ философомъ Клакенбергомъ о своей ревности. Баронъ смѣялся надъ забавнымъ совмѣстничествомъ, и такъ ободрилъ Фридриха, что онъ на другой день отдалъ свое любовное объявленіе. Роза, заплакавъ отъ досады, прибѣжала съ письмомъ къ Амелія. Тутъ Принцесса открыла ей свое намѣреніе. "Графъ N., сказала она, любитъ тебя; ему тридцать пять лѣтъ; онъ доброй человѣкъ, богатъ, хочетъ на тебѣ жениться, и мнѣ одной объявилъ тайну свою. Мы согласились отсрочить свадьбу на годъ; но дурачество сына моего заставляетъ меня ускорить ее. И такъ, любезная Роза, поди теперь же къ отцу, сказать ему о томъ, и требовать его согласія. Думаю (примолвила она съ улыбкою), что онъ не будетъ спорить съ нами. Скажи, что Графъ даетъ ему землю и прекрасной домикъ близь того замка, гдѣ вы будете жить семь или восемь мѣсяцевъ въ году; слѣдственно онъ не разстанется съ милою своею дочерью." Роза трепетала, и наконецъ не могла удержаться отъ слезъ; не отвѣчала ни слова, пошла въ хижину, и разсказала отцу все слышанное отъ Амеліи. "Что же ты думаешь?" спросилъ Германъ. Она закраснѣлась и потупила глаза въ землю. "Хочешь-ли знатности?" -- Нѣтъ, батюшка, отвѣчала Роза: я увѣрена, что этотъ бракъ не сдѣлаетъ меня щастливою.... Германъ обнялъ ее съ восторгомъ, говоря: "Милая дочь! Богъ наградитъ тебя за то утѣшеніе, которое чувствую въ эту минуту! Однакожь не думай, чтобы, отказываясь отъ знатности и богатства, ты приносила великую жертву добродѣтели; нѣтъ, это ложное щастье заставило бы тебя часто плясать отъ горести. Изъ добраго семейства, которое тобою славится, ты перешла бы въ такую фамилію, которая стыдилась бы видѣть тебя въ своемъ кругу. Ты была бы тамъ послѣднею; напротивъ, оставаясь съ нами, по добродѣтелямъ своимъ, пріятностямъ и скромности будешь всегда имѣть первое мѣсто. Однимъ словомъ, ты жертвуешь одною гордостію и ложными удовольствіями роскоши, но всѣ истинныя пріятности у тебя остаются: миръ души, дружба, изобиліе, спокойной домикъ, плодоносная земля, прекрасной садикъ и цвѣтники. Сохрани, милая Роза, сохрани на себѣ эту простую одежду, и руку свою отдай навѣки такому человѣку, которой приметъ ее съ восторгомъ и благодарностію, и котораго душа тебѣ извѣстна.".....Германъ замолчалъ; а Роза, устремивъ на него наполненные слезами глаза, взоромъ своимъ, казалось, требовала, чтобы, онъ наименовалъ человѣка.... Я позову Вильгельма, сказалъ наконецъ Германъ.... "Ахъ нѣтъ! сами говорите!" отвѣчала Роза. -- Не уже ли ты не понимала нашего общаго желанія?... "Батюшка, другъ мой!" -- Хочешь ли его исполнить? -- "Батюшка! дочь ожидаетъ вашего повелѣнія"... Германъ всталъ, вышелъ, и черезъ минуту возвратился съ Вильгельмомъ, которой, упавъ на колѣна передъ Розою, однѣми слезами могъ изъявить свою радость, свое изумленіе и щастіе. -- Положили быть свадьбѣ черезъ мѣсяцъ, и требовать на то согласія Принцессы.

Роза возвратилась во дворецъ. Надѣвая другое платье и видя опять великолѣпныя комнаты, блескъ и роскошь, она почувствовала въ сердцѣ какую то горесть; испугалась себя, и не разумѣла, какъ можно жалѣть о томъ, что не достойно уваженія. Она не знала, что это минутное противорѣчіе есть дѣло не сердца, а воображенія. Вспомнивъ о Вильгельмѣ и своемъ отцѣ, Роза успокоилась; но только съ величайшею робостію могла сказать Амеліи, что Германъ не соглашается. Принцесса изумилась. "И такъ онъ помѣшался!" отвѣчала она: "но не тужи, милой другъ мой! я завтра сама поѣду къ нему."... Ахъ нѣтъ! воля его тверда и рѣшительна..-- "Чего же онъ хочетъ?!" -- Зятя по своему сердцу и, должно признаться, по моему! -- "Кого же?" -- Избавителя моей благотворительницы. -- "Вильгельма?" -- Я его люблю. -- "Ты предпочитаешь Вильгельма Графу N.?" -- Батюшка выбираетъ его. -- "И ты сама?" -- Естъли мнѣ только позволено выбирать.

Оскорбленная Амелія, помолчавъ, сказала съ холоднымъ видомъ: "Признаюсь, что я ожидала отъ тебя другихъ, благороднѣйшихъ чувствъ, и не думала воспитывать тебя для хижины".... Ахъ! ваши благодѣянія не потерлны, съ жаромъ отвѣчала Роза: признательность останется навѣки въ моемъ сердцѣ. Таланты, которые имѣю по вашей милости, не будутъ конечно славиться въ свѣтѣ, но украсятъ мое уединеніе; мнѣ не станутъ завидовать, но я буду щастлива; щастлива и тѣмъ, что всегда могу видѣть васъ. Блескъ знатности и богатства ослѣпитъ ли чувствительное сердце, вами образованное? -- -- "Довольно, довольно, Роза!" сказала Амелія, смягчивъ голосъ и видъ свой: "подумай еще хорошенько, и отвѣчай мнѣ рѣшительно черезъ недѣлю!"

Принцесса, гордясь своею питомицею, желала ей блестящаго замужства; Однакожь внутренно удивлялась ея твердости. Могла ли сама нѣжная, добрая Амелія, размысливъ основательно, не чувствовать, что истинное благородство состоитъ въ презрѣніи гордой суеты, и что обыкновенная душа плѣнилась бы тѣми выгодами, которыхъ не хотѣла Роза? Такія мысли были уже великимъ достоинствомъ для Принцессы; однакожь Амелія все еще желала, чтобы Роза вышла за богатаго и знатнаго господина.

Недѣля минула, и Роза повторила все то, что она говорила прежде. Амелія начала досадою, а кончила искреннимъ добродушнымъ согласіемъ, обѣщая Розѣ, вмѣсто приданаго, нѣсколько десятинъ земли и стадо овецъ. Условились сдѣлать свадьбу безъ всякой пышности, и до того времени не говоришь объ ней.

За недѣлю до назначеннаго дня Роза скинула навсегда то платье, которое носила при Дворѣ, и надѣла крестьянское, съ тѣмъ, чтобы уже никогда не оставлять его. Переодѣваясь такимъ образомъ, она грустила, и чтобы оправдаться въ собственныхъ глазахъ своихъ, повторяла: я разстаюсь съ моей благодѣтельницею, и только объ ней жалѣю!

Роза съ трепетомъ вошла въ кабинетъ къ Амеліи, и съ рыданіемъ упала къ ногамъ ея. "Милая Роза! сказала Принцесса, обнимая свою питомицу: одно суетное предразсужденіе заставляло меня не соглашаться на благоразумное твое намѣреніе; теперь удивляюсь тебѣ и вижу, что разсудокъ бываетъ всегда на сторонѣ невиннаго и чувствительнаго сердца. Гордость не ослѣпила тебя: за то, наградою твоею будетъ щастіе; ты найдешь его въ жизни сообразной съ природою, въ вѣрности мужа и въ добродѣтели дѣтей своихъ. Ахъ! не жалѣй никогда о пышности, которою жертвуешь. Среди великолѣпія, меня окружающаго -- среди всѣхъ блестящихъ изобрѣтеній роскоши -- естьли бы ты знала, сколько слезъ я пролила въ жизни, сколько принужденія и скуки вынесла, и сколь много доброты надлежало: мнѣ имѣть въ сердцѣ, сколь много разсудка и мучительной осторожности требовалось на то, чтобы не развратиться!... Поди въ щастливую свою хижину; сокройся подъ мирнымъ ея кровомъ отъ сѣтей порока и злобы! Я часто буду тамъ видѣться съ тобою; и естьли бы не столь нѣжно любила тебя, то могла бы -- тамъ единственно могла бы въ первой разъ почувствовать зависть!"

Роза, ободренная ласками и благословеніемъ своей второй нѣжной матери, вырвалась изъ ея объятій, и пошла въ хижину съ служанкою отца своего, которую онъ прислалъ за нею... Отошедши нѣсколько шаговъ отъ дворца, она остановилась, взглянула на него и сказала: "Простите, великолѣпныя палаты! прости, милое жилище моей благодѣтельницы! Роза, воспитанная въ стѣнахъ твоихъ, уже никогда не войдетъ въ тебя; Роза въ смиренной хижинѣ своей не будетъ уже предметомъ зависти!"... Послѣдняя мысль умножила тайную грусть ея сердца. Прости! сказала она еще тихимъ, жалкимъ голосомъ, и спѣшила удалиться. Это горестное движеніе было послѣднимъ вздохомъ свѣтской суетности, которую природа, любовь и дружба истребили навѣки въ невинномъ и чувствительномъ сердцѣ Розы. Она встрѣтила Вильгельма, и забыла грусть свою. Германъ также вышелъ къ ней на встрѣчу, и съ восторгомъ обнялъ вмѣстѣ Розу и Вильгельма -- Розу, которая шла жить къ нему! Онъ спѣшилъ показать ей Амеліины подарки: корзину, наполненную прекраснымъ бѣльемъ и крестьянскимъ платьемъ, изъ кисеи и шелковыхъ матерій; большой столъ краснаго дерева съ серебромъ и съ фарфоромъ, шесть померанцевыхъ деревъ и множество цвѣтовъ въ горшкахъ, которые всѣ были разставлены въ Розиной комнатѣ.

"Любезная дочь! сказалъ Германъ: наслаждайся своимъ богатствомъ, не боясь, чтобы злоба людей отравила ядомъ твое щастіе. Мы будемъ всегда жить просто; будемъ скромны и человѣколюбивы. Бѣдные порадуются нашему избытку, и сосѣды не будутъ ему завидовать. Они всѣ думали, что; ты сдѣлаешься госпожею; возвращаясь въ ихъ состояніе, утѣшаешь самолюбіе поселянъ и придаешь имъ болѣе важности въ ихъ собственныхъ глазахъ; они простятъ тебѣ умъ, таланты, богатство твое. Примѣръ твой можетъ образумить честолюбивыхъ людей; и предпочитая сельскую жизнь, ты мстишь за насъ гордой знатности.

Амелія, желая прославить добродѣтель своей милой Розы, объявила наконецъ всѣмъ, что она не хотѣла вытти за Графа N. Придворныя госпожи, радуясь, что прекрасная Роза навсегда заключилась въ хижинѣ, искренно хвалили ее. Онѣ, разсуждая о томъ, сто разъ повторили все, что обыкновенно говорится о щастіи сельской жизни, любви и неизвѣстности. Ни которая изъ нихъ не вѣрила сему щастію, но думала увѣришь другихъ. О Натура! о любовь! восклицали Дамы -- и дней шесть придворные разговоры менѣе обыкновеннаго были сухи и скучны.

Роза вышла за Вильгельма, которой переселился къ Герману; и всякому путешественнику говорятъ въ Бингенѣ: "Естьли хотите видѣть прекрасную галлерею, богатое собраніе медалей, большой Англійской садъ, подите во дворецъ, но естьли хотите видѣть образъ невиннаго и совершеннаго щастья, то подите въ хижину мудраго Германа."


"Вѣстникъ Европы", No 5, 1802.