# Отрывки из новых записок г-жи Жанлис

Мадлен Фелисите Жанлис

Перевод В. А. Жуковского (1807).

## Отрывки из новых записок г-жи Жанлис


"Вестник Европы", 1808 год, No 5


Господин Р** был страстно влюблен в маркизу М**, которая, ничего не подозревая, обходилась с ним, по обыкновению, непринужденно, как со старым, искренним приятелем, любезным по добродушию своему и честности. Однажды ввечеру, сидя наедине с маркизой и будучи не в состоянии долее скрывать своего чувства, господин Р**, без всякого предисловия, падает на колени и осыпает ее нежнейшими выражениями страсти. Такое нечаянное, неприготовленное признание показалось забавным для маркизы; она засмеялась и в шутку ударила господина Р** по лицу ручным экраном; к несчастью медный гвоздь, которым экран прикреплен был к рукоятке, воткнулся в нос г-на Р*. Маркиза М** захохотала, отдернула руку; но экран повис на носу и закрыл, наподобие маски, все лицо обожателя. В ту самую минуту входит гость. Маркиза продолжает хохотать; господин Р**, пользуясь своим несчастьем, встает и бежит вон с экраном на носу, который отцепил не прежде, как в прихожей. Посетитель, не видав его в лицо, не мог отгадать, кто он. Маркиза М** не хотела открыть его имени; но господин Р** явился на другой день в общество с страшным рубцом на носу, и все узнали его тайну.


*


Признаемся, к чести писателей, что все они -- разумеется только те, которые имеют дарование -- вообще столько мстительны и злы, как другие люди, в спорах своих бывают они и горячи и грубы, но в примирении всегда искренни; имея чрезмерно раздражительное и нежное самолюбие, они вспыльчивы, но размышление или, лучше сказать, приятность уединенного занятия всегда успокаивает их досаду. Личная ненависть отравляет душу: ее намерения и происки ужасны, ненависть писателя не имеет ни такой силы, ни такой жестокости (не говорю о некоторых исключениях); она не может уничтожить ни человеколюбия, ни взаимного уважения. Хороший писатель, читая несправедливую критику, не сердится, но горячится; написавши ответ свой, он доволен, он отомстил, он все забывает, он готов простить, если только книга его заслужила всеобщее одобрение. Одни худые ораторы -- (замечено в английском парламенте) -- ненавидят своих противников; то же можно сказать и о писателях: писатель без дарования неумолим; всякое колкое слово, против него сказанное, имело свое действие. На поприще литературы необыкновенные достоинства не могут быть утесняемы; там погибают одни глупцы, которым потому именно и естественно быть мстительными; для них не существует великого беспристрастного судилища; они уверены внутренне, что публика не уничтожит приговора, убийственного для их славы. Никогда искренняя привязанность не бывала производима ласкательством, и критика писателей никогда не может приключить продолжительной, глубокой ненависти: она не действует на душу! Следовательно сердце нежнее и чувствительнее самолюбия: истина утешительная для человечества!


*


Известно по истории, что Крезов сын, немой от рождения (но не глухой), увидев неприятельского воина, который замахнулся мечом на отца его, вдруг получил употребление языка и воскликнул: воин, не убивай Креза! В ребячестве своем была я свидетельницею подобного происшествия, которое неизгладимо запечатлелось в моей памяти. Вот оно: тетка моя, графиня де Серсей, находилась с мужем своим, который от паралича не имел движения в половине тела, у теплых вод в Бурбон-Ланси. Более двух месяцев жили они в сем месте: воды не действовали, больной лежал в постели, без памяти, почти без движения, совершенно лишенный правой руки, которая одеревенела. В это время графиня получает от господина де Шезака, тогдашнего начальника французской морской силы (французы были в войне с англичанами) письмо, наполненное похвалами сыну ее, шестнадцатилетнему молодому человеку, который сражался как герой, первый вскочил на неприятельский корабль и, несмотря на раны свои, всех привел в изумление чудесною храбростью. Неприятельский корабль взяли, сражение кончилось, молодого де Серсея, обагренного кровью, спросили, где он ранен? Не знаю, отвечал он; думаю, что это кровь англичан, потому что ничего не чувствовал. Но кровь была точно его: он получил три раны, хотя очень легкие. В письме господина де Шезака приписал он несколько строк собственною рукою к матери. -- Графиня де Серсей, думая, что муж ее сохранил еще некоторую внутреннюю чувствительность, решилась прочесть ему письмо. В горнице было шесть или семь человек, в том числе и я. Отдернули занавес, окружили постель; я стояла на коленях на табурете, внимательно рассматривая лицо больного, который, казалось, совсем не замечал происходившего перед его глазами. Графиня садится в головах, произносит громко имя Армана, их сына, к которому отец особенно был привязан. Мой друг! -- говорит она -- Арман чрезвычайно отличил себя в сражении! Лицо больного переменилось: он подымает глаза и пристально смотрит на супругу свою. Графиня читает, явственно и тихо, письмо господина де Шезака. Больной слушает, и вдруг видим в глазах его слезы; он подымает руку, дотоле хладную и неподвижную, и трогательно произносит: О Боже!... Все заплакали; думали, что болезнь миновалась; но сие чудо чувствительности совершилось единственно для того, чтоб несчастный страдалец в последний раз насладился радостью отца. Последним действием рассудка его было страстное движение восторга и чувство благодарности к Существу Всевышнему; все бытие возобновилось в нем при имени милого сына; юноша, удаленный от семьи, делами благородными оживотворил на минуту угасающего отца своего; старец почувствовал жизнь со всем ее блаженством!... скоро потом прекратилась она и навеки.


*


Как несправедливы и, можно сказать, безрассудны насмешки светских людей над многими драгоценными и в общежитии необходимыми добродетелями! Сколько вреда наделали они обществу и сколько характеров испортили! Беспрестанно кричат: люди, ни в чем не отступающие от порядка, несносны! Почему же? Не потому ли, что любят до излишества точность; что отвечают по первой почте на всякое ваше письмо и нужное и ненужное; что никогда не пропустят минуты, назначенной для свидания; что никогда не потеряют вверенной им вещи; что помнят свои обещания, что можно всегда положиться на их слово? -- Признаюсь, для меня такие люди сносны! По крайней мере имею слабость предпочитать их тем рассеянным или слишком заботливым людям, которые в связях своих так ненадежны, забывчивы и неточны! Охотно верю, что сии блистательные недостатки могут служить истинным признаком гения, что они неразлучны с дарованиями необыкновенными, но к стыду своему, нахожу, что они уступают честности, осторожной и неизменной в самых мелких подробностях точности, порядку, верности в самых обыкновенных обстоятельствах жизни.


*


Я слышала мнение, которое нахожу странным, и вообще несправедливым. Покажите мне, говорил господин В**, роспись вашего гардероба и мебелей, и я берусь очень верно описать ваш ум и характер. Но Фридрих Великий имел самый странный и ребяческий вкус в уборке своих покоев; например: кто бы сказал, смотря на кровать его, украшенную розовыми занавесками с серебром, что она принадлежит воину, который вечно спал в сапогах и шпорах? Такая метода размышления весьма незатруднительна; путешественники наши обыкновенно употребляют ее. Стоит заметить мимоходом, и все знаешь; система готова, не надобно терять ни размышлений, ни времени. Но путешествие будет составлено из одних догадок? Какая нужда! В старину путешественник имел необходимость в здравом смысле и точности; ныне будь проницателен, и довольно! Диво ли, скажете, описывать такую вещь, которую видел, рассматривал, а может быть еще и сравнивал с другими? Важность, изобразить понятно и сходно то, что угадал, не видавши глазами? Не спорю, что многие такие догадки могут быть очень смешны и, если хотите, глупы! а по ним и сам путешественник покажется и смешным и глупым, -- но чем более опасности, тем более и славы! Скажу однако, что в этом случае не могу, по совести, причислить себя к славным. Вот что случилось со мною в Гамбурге: я наслышалась, что протестанты, большие неохотники до всякого церковного убранства, никогда не украшают церквей своих цветами. Будучи в Гамбурге, я любила прохаживаться одна по городским окрестностям; однажды увидела несколько смежных крестьянских садов, разделенных низенькими заборами; вхожу в один: все наполнено огородными овощами и зеленью, выключая одной довольно пространной площадки, усеянной прекрасными цветами; изъявляю хозяйке свое удовольствие! -- Мы разводимо эти цветы для церкви, отвечает она. -- Как для церкви? спрашиваю с удивлением. -- Так точно, сударыня! Мы вяжем из них пучки, с которыми ходим по воскресеньям к обедне. Загляните в соседние сады: во всех найдете такие же площадки с цветами. -- Ответ был ясен, но я еще сомневалась; иду в другой сад; крестьянка не обманула меня: и здесь нахожу площадку, усеянную цветами; в третьем, четвертом и пятом садах тоже! Возвращаюсь домой и записываю в журнале: Протестантские крестьяне в Гамбурге богомольнее католиков! Они разводят цветы для украшения церквей своих. И я конечно сохранила бы свое заблуждение, когда бы на другой же день оставила Гамбург; но дней через пять прихожу в протестантскую церковь, ищу глазами цветов, не вижу ни одной гирлянды; зато замечаю, что большая часть поселян и поселянок имеют в руках букеты; спрашиваю о причине, мне говорят: "В нашем городе пучки цветов означают собственность, один только владелец имеет на них право, и вы найдете почти во всех крестьянских садах особую гряду для тех цветов, из которых составляются пучки церковные. Крестьянин, не имеющий собственности, не смеет явиться в церковь с букетом; этой привилегией исключительно пользуются одни владельцы. Здесь цветы почитаются знаком отличия, которое слишком дорого для суетности гамбургских поселян и поселянок!" -- И я поспешила вычеркнуть из своего журнала все прекрасные рассуждения о набожности протестантов, живущих в Гамбурге. Весьма опасно полагаться на свидетельство наружности; она обманывает путешественника и тогда, когда, по-видимому, имеет он все нужные для него объяснения.