# На Волге, или Злом горю не поможешь

Федор Алексеевич Желтов

Желтов Ф.А. Перед людьми: избранное. -- Богородск [Нижегор. обл.]: [Печатный дом "Вариант"], 2014.


## 1906.


## НА ВОЛГЕ, ИЛИ ЗЛОМ ГОРЮ НЕ ПОМОЖЕШЬ


I


Наступал вечер. В маленькой избе было почти темно. На лавке, в переднем углу, лежала больная женщина и изредка стонала. Подле неё на скамье сидел сын её, лет пятнадцати. Его оставил отец в доме хозяином, а сам уехал на заработки.

Лежит больная и тяжело переводит дух. Мальчик го начинал дремать, то тревожно взглядывал на мать. А она лежала как будто в забытьи. Потом поворотилась, открыла глаза, охнула и позвала:

-- Ваня! а, Ваня!

Подошёл к ней мальчик, нагнулся и говорит:

-- Чего тебе, что, мама?

-- Ох, голубчик мой, сядь сюда, посиди.

Сел Иван, смотрит на него мать и заплакала; глядя на нее, заплакал и Иван.

-- Да что ты?-- говорит он.

-- Ох, Ванюшка, плохо что-то мне: недолго проживу, помру я, помру-у-у!

И заплакала опять больная.

-- Да полно, мама, зачем ты, зачем... не плачь!

-- Жалко мне, Ванюшка, о-ох жалко!..

-- Да перестань плакать-то! Бог даст полегче будет.

Поплакала она, успокоилась и просит:

-- Сядь опять, посиди, Ванюшка, хочу я с тобой поговорить, давно я с тобой поговорить-то хотела -- уму-разуму поучить, про жизнь рассказать; про свою я жизнь-то расскажу, на себе что испытала, и чему меня Бог научил.

И начала она:

-- Радости да счастья в жизни-то мы ищем, Ванюшка, как лучше бы нам жить, да чтобы хорошо нам было, а не находим этого в жизни, всё маемся только. А потому не находим, что не понимаем, где счастье искать, потому что зло в нас сидит и с пути сбивает. Вот много я и сама в жизни-то видела, больше в горести жила да добра не знала, и не понимала я, как жить надо, чтобы no-Божьи было; тогда только я это узнала, когда Господь тому научил.

Горе да зло меня встретили, когда я замуж вышла, в большую семью попала; а в большой-то семье тогда только хорошо, когда в миру да согласье все живут. Сохрани Бог, если зло в такой семье пойдёт, распадётся она и добра ей не будет. Жили мы сначала в семье в ладу, без греха жили -- друг дружку уважали и батюшку слушались; а тут и заведись у нас грех; между бабами сначала пошло, из-за пустяков грех-то открылся,-- всегда он с малости начинается. Уступать никому не хочется, ну и пойдёт разладица, а с этого и хозяйство уж не так пошло, из-за работы перекоры стали -- кто много, а кто мало работает, и стала я мужа своего к делёжке подбивать: отойдём, мол, своё хозяйство будем править, а тут работай на чужие рты да от своего отказывайся. И разбилась наша семья... Отошли мы с мужем; домишком обзавелись, своим хозяйством заниматься стали. Перво-наперво ничего было, радовалась я, что из семьи из-под начала вырвалась, сама, мол, хозяйка стала, по своей воле живу... А тут и узнала я, как труднее порознь-то жить; как много-то нас было, так и с нуждой сообща справлялись, а тут одной приходилось биться -- помоги не было; пошли у нас ребятишки, ещё мне тяжелее стало, и мужу я плохой помощницей по работе сделалась. Работает, бывало, муж один, старается, без устали работает, да у одного-то, видно, всё не так спорится, и бьётся как рыба об лёд. А тут ещё со скотиной беда: то лошадь заболеет, то корова сдохла, а там и недоимки... и сшибло это нас с дела, никак с бедой не справимся, и пошло наше хозяйство хуже да хуже. И вспомнила я тут, как мы в семье-то жили -- недостатков не видели, и стало мне обидно да горько, зло меня взяло, на своих злиться стала, будто их вина... Ох, Ванюшка, от зла-то -- зло в себе будишь, в любви-то да согласии куда как лучше.

Порознь каждому тяжело, силы у одного мало, а сообща бы всё легче.

Вижу я, как муж-то один с нуждой молча перебивается, вижу и сердцем своим надрываюсь, переболело всё моё сердечушко, да и ему невтерпёж стало с нуждой справляться, и озлился он на меня же: ты, говорит, всё смутила... И начал он пить, а потом бить меня стал. Терпела я, и горько мне было. Ох, горько! Ещё хуже жизнь наша стала, нелады у нас с мужем пошли, он всё из дому тащит, пропивает, а я бьюсь одна по дому да с ребятишками.

Да где же было справиться? И в поле и в доме неуправка. Сколько раз без хлеба сидели. Вот и заставила нужда по-миру идти... Ох, тяжёлая нужда только заставит в люди за куском идти... и пошла я тайком по чужим людям собирать; пойдёшь ночком, посбираешь да домой принесёшь... Много слёз я выплакала, а не хотела зла оставить, не хотела перед своими повиниться и не смирилась я сердцем. И жила я так злом да завистью, душой измучилась. А тут помер батюшка-свёкор, и ещё на одно меня лукавый подтолкнул: стала я мужа к суду подбивать, чтобы в делёжку с братьями вступился. Как затянули мы это дело, так и последнее всё прахом пошло... Ох, в тяжбах толку-то мало! Как no-Божьи бы, по правде жили, гак и добро бы видели.

Затянулись мы с тяжбой, не знаю, что бы дальше было, до чего бы во зле-то дошли, если бы Сам Господь нам путь не указал -- наше сердце не смирил.

Пристал как-то раз у нас старичок древний проходом куда-то; пристал да разговорился, про бедность нашу помянул, да как выслушал, что с нами было, и как мы прежде жили, и сколь между собой вражды завелось, покачал головою, да и сказал:

-- Не к добру всё это; зло вы, други, делаете, не так жить-то надо: хочешь, чтобы себе хорошо было, другим тоже доброе делай.

-- Как же, мол, это, дедушка, научи? А он и говорит:

-- К добру надо жить, а не к худу; только то делать, что Бог тебе велит, а Бог-от в любви; как будешь жить в любви-то, в спокое будешь и в радости, и зло не повредит тебе. Кабы в миру-то да в согласьи жили, и суда бы меж вами не было, а то только зло да трата одна.

-- Да что же, мол, дедушка, делать-то?

-- Гасить, говорит, надо, гасить, зло погасить, чтобы не разгоралось, вреда бы вам не делало.

-- Да как, мол, гасить-то его?

А сама думаю: "Гасить, говорит,-- ведь не огонь, чуден человек".

И говорит старик:

-- Гасить-то как? Так надо гасить, как Бог сказал, как Христос велел: добром надо гасить зло-то; у Бога просите, чтобы разум просветил, путь указал,-- как узнаете правду, как жить Бог-то велел, так легко сделается, жизнь поймёте... Ох, много мы сами себе тягостей делаем: зло разводим. Старайтесь, други, старайтесь: гасите его.

И не сказал больше ничего, и лёг спать, и заснул, а я всё о том думала, как это зло гасить.

И начала я с той поры про эти речи думать да того средства искать, как зло погасить, и стала я Бога просить, чтобы вразумил меня -- путь указал, а как стала я об этом думать, смягчилось моё сердце и в душе легче стало. И нашла я, Ванюша, средство то, чем зло можно погасить; в себе его нашла, не понимала я, глупая, раньше, что жизнь-то наша любовью держится. Смирилась я, себя пересилила, вражду из сердца выбросила. И вздумала я облегчить себя, пошла к своим, чтобы прощенья у них просить. Прихожу к ним, а они всей завтракать собрались; как увидали меня на пороге -- чудно им это -- уставились все на меня...

Вошла я, помолилась да прямо им в ноги бросилась,-- простите, мол, меня Христа ради, обижала я вас, зла много делала, а теперь Бога вспомнила. И заплакала я, лежу на полу, не встаю, плачу да прощенья прошу; не уйду, мол, без того, Бог так велит, простите меня, зла не помните, душу мою успокойте.

И встал брат из-за стола, подошёл ко мне, подымать начал.

-- Что ты,-- говорит,-- встань,-- чай, мы люди тоже...

-- Не встану... простите Христа ради, погасите зло-то...

И сказал брат:

-- Бог тебя простит, зачем зло помнить, нас прости.

Как сказал он это, все из-за стола встали, меня подымать начали, на лавку усадили.

-- Прости, говорят, ты нас: сами много грешили.

Бросилась я к ним, заплакала, и они заплакали. И стало после этого ровно светлее всем, радость какую-то почуяли, весело всем сделалось, за стол меня с собой посадили, ровно праздник большой мы в этот день встретили.

Как сделала я это и себя облегчила -- будто опять на свет родилась: и зло во мне прошло, и горя убавилось, а на сердце легко сделалось.

Как помирились мы все -- и жить стало покойнее, друг другу помогать начали, и муж ободрился. Пить бросил, за работу взялся. И тут только мы свет увидали да Бога поняли, и поняла я, Ванюшка, чему Бог-то нас учит: любви, добру Он нас учит, как лучше, чтобы людям было; не зло Он даёт, не тяжести, сами мы тяжести себе делаем. Вот так-то и я до поры жила да маялась, как зло-то носила, а как поняла я Бога, так и добро увидала... Ох, в любви-то, в любви бы людям жить, Ванюшка, свет бы увидали, а то мы ищем счастье-то, а оно в нас, не понимаем мы только этого... на себе всё испытала, сама узнала. Добра держись и сам добро увидишь... помни это, Ванюшка, не худу учу, как жить учу, чтобы по-Божьи было... Его помнить надо. И замолчала она.

И понял Иван, чему мать учила; и взошли те слова в сердце Ивана, и стал он о них часто думать и на своей жизни проверку им делать.

Недолго прохворала мать; схоронили её.


II


Вскоре пришло к Ивану известие, что отец его на заработках помер, и остался Иван один. Погоревал он, потужил, подумал о том, что ему делать, что начать и решил за крестьянство взяться. И стал править хозяйство, как умел. Хоть и бедно он жил, а всё-таки не хуже людей дело правил, пьянством не занимался, не баловался, и все уважали его.

Прошло года три. Пообжился Иван, свыкся с делом, и стал он о другом думать: хозяйку ему хотелось в дом взять, жениться задумал. Как решил он это, начал себе подругу по мысли искать. И пришлась ему по сердцу такая же сирота, как и он сам, девушка Маша из соседней деревни. Жила она у дяди на посовушках да на поколотушках; после отца, матери маленькая осталась и не видала она ласки, только в тяжёлой работе да тычках жизнь её проходила. И стал Иван в ту деревню каждый праздник ходить.

Полюбилась ему Марья, и он ей по душе пришёлся. И стал Иван ждать, когда время посвободнее будет, чтобы посватать её, как вдруг явился ему соперник в этом деле. То был товарищ его -- Василий, зажиточный парень из одной с ним деревни; он тоже вздумал за Машу свататься.

Услыхал это Иван, упал духом и загрустил; думает: "Где мне с ним тягаться: парень богатый, за него скорее отдадут -- собьют Машу". Скоро свиделся Иван с нею, она ему и говорит прямо:

-- Полно грустить, Ваня, пойду ли я за кого?.. За тебя только и пойду.

Успокоился Иван. А родные Маши хотели уж совсем сватовство покончить, за Василия решить. Не думали они, что Марья противиться будет. И во сне, думают, такого жениха она не видала, да упёрлась Марья. Удивились родные,-- что это с девкой сталось: то смирная да покорная была, ослушаться не смела, боялась всех, а тут совсем другая сделалась.

-- Не пойду,-- говорит,-- что хотите делайте. И говорят ей:

-- Да ты что, глупая, какого ещё жениха тебе: парень хозяйственный -- деньги есть.

-- Что мне деньги? Не видала я их, и не нужны они мне.

-- Худо без денег-то; лучше иди, за кого тебе велят, чего упрямишься!

-- Да что с ней толковать,-- сказал дядя,-- она всегда эдак; кончайте: по рукам,-- и шабаш.

Бросилась Марья ему в ноги.

-- Дяденька, не губи, пожалей меня! Не пойду я за Василия, что хотите делайте!..

-- Да что это ты, ослушаться вздумала?

-- Не ослушивалась я никогда, не ослушивалась, спасибо вам, за хлеб, за соль спасибо, а теперь не невольте меня... не по сердцу мне...

Так и не могли уговорить её; порешили одуматься дать и дело оттянули.

На другой же день стал и Иван свататься.

-- Ну, что,-- спрашивают опять Марью,-- за которого больше сердце лежит; не Ивану чета Василий-то.

-- За Ивана,-- говорит,-- пойду.

Засмеялись все -- за шутку приняли.

-- Да ты полно дурить-то,-- дело говори,-- сказал дядя.

-- Не шучу я, дядюшка, уж коли делу быть, так за Ивана пойду.

И стали её опять уговаривать, чтобы шла за Василия. А Марья упёрлась на одном: не по сердцу Василий -- за Ивана иду.

-- Да ведь он голыш, Иван-то!

-- Что ж, что голыш, да люб он мне,-- тихо сказала Марья и потупилась, покраснела вся.

Махнул на неё дядя рукою; сама, думает, захотела, лучше -- пенять ни на кого не будет.

И отказали Василию; отдали за Ивана и скоро свадьбу сыграли.


III


Зажил Иван с женою душа в душу; словно радость какую она ему принесла; весело ему стало, и работается легко.

Работает Марья, мужу по хозяйству пособляет, и не нарадуется на неё Иван; думает, что счастливее его и человека не найдётся, был он доволен всем, что сам трудом добывал.

Как случилось то дело, что Иван Марью за себя взял, Ивану стало хорошо, а Василию -- худо. Крепко озлился Василий, что Иван Марью отбил; не то уж ему больно обидно, что Марья за него не вышла, а то, что Ивана предпочли. И стал он врагом Ивану; начал искать случая, чтобы Ивану отомстить; и в малом и в большом норовил досадить ему: то со двора что-нибудь стащит, то скотину изувечит, то хлеб в поле охлыщет.

Знал Иван, кто ему эти каверзы творит, да терпел; думал: образумится парень когда-нибудь; и не делал Иван зла на зло, молчал, долго терпел и, наконец, решился поговорить с Василием. Встретил как-то раз Иван Василия в поле, остановил его и стал говорить с ним. А Василий нехотя отвечает ему и сам смотрит в сторону. Сначала про разные дела толковали, а потом заговорил с ним Иван про обиды его. Как только начал Иван ему выговаривать, Василий в задор вошёл, стал ругаться и пригрозил Ивану ещё хуже сделать.

Заговорил, было, Иван:

-- Полно, Василий, одумайся, что я тебе сделал? Ну, за что ты озлился на меня? Побойся Бога! -- и ещё что-то хотел сказать, да отдёрнул Василий от него руку, плюнул и проворчал:

-- Ишь толкотню завёл, сказал: достану тебя -- и достану!

И пошёл Василий прочь от него, не стал и слушать. Так и не смягчилось сердце Василия, а всё больше и больше враждовал он против Ивана, особенно как выпьет. А это с ним часто бывало.


IV


Собралась раз Марья в другую деревню к своим погостить; встала утром пораньше, с делом убралась и говорит мужу:

-- Я хочу к своим, Ваня, ныне сходить в деревню: давно не была -- повидаться хочется.

Иван и говорит:

-- Поди, пожалуй, отдохни немного, а то ты всё за делом да за работой,-- измаялась чай; только не уходи надолго, Маша; погости денёк, а к вечеру и домой.

Срядилась Маша и пошла к своим.

Пробыла она там весь день, а к вечеру стала домой собираться.

-- Да что ты, Марья,-- стали останавливать её,-- погоди, ночуй у нас, а утром и домой пойдёшь; а то и завтра пробудь, не сласть, чай, дома-то, всё в работе да в заботе.

-- Нет,-- говорит,-- идти надо: муж ждать будет.

И пошла Марья домой.

Идёт она, уж вечереть стало, а нужно лесом идти. Вошла она в лес, жутко ей сделалось -- идёт, торопится, по сторонам глядит. Вышла она на одну прогалину, глядит: сбоку какой-то человек идёт; торопится Марья, и человек торопится; всмотрелась она и узнала, кто это, обрадовалась попутчику.

-- Василий,-- говорит,-- домой, что ли, идёшь? Остановился Василий, смотрит па нее.

-- Марья!.. ты это? Домой, значит, идёшь? Пойдём вместе.

И пошли они оба. Молчит Марья, молчит и Василий -- хмурый какой-то. Потом заговорил Василий:

-- К своим, что ли, ходила?

-- К своим,-- сказала Марья.

-- Гостить вздумала! Чай, дома-то плохо тебе?

-- Что мне плохо? Кабы плохо, не шла бы домой-то!

-- Ну, рассказывай! Все в доме да в нужде... не так бы жила, кабы за меня пошла.

И сказала Марья:

-- Работа не позор, грех без труда-то жить.

-- Батрачкам так жить-то -- кто в работницах.

-- Да ведь и у нас не в золоте руки-то; на то их и Бог дал.

-- Радости мало увидишь, век маючись, вот что,-- сказал Василий.

-- Радость не в золоте; иной и в золоте, да слёзы текут, а иной и в нужде, да радость видит.

Помолчали они.

-- Зачем ты тогда за меня не пошла, Марья?-- опять спросил Василий.

-- Полно, Василий, что ты вздумал...

-- Нет, скажи: отчего ты тогда не пошла?

-- По сердцу я пошла, вот что...

-- За Ивана-то по сердцу?.. Эх, Марья, Марья, брось ты, право, Ваньку; уйди от него; бежим со мною, в город уйдём; так заживём -- люди завидовать будут. Разодену тебя, только холить буду, кралей будешь, не то что...

-- Нехорошо говоришь, Василий, муж ведь у меня, по закону живу,-- сказала Марья.-- Сама по любви я замуж шла, да и уйду от него?

Разозлился Василий.

-- Что мне закон,-- говорит.-- Чем я хуже твоего Ивана? Идём со мной, брось ты его...

Марья остановилась.

-- Перестань, не дело ты говоришь, сам, чай, понимаешь. Дура я, что ли, от мужа-то невесть почто уйду?

Это я-то не дело говорю? Постой, Марья, не шучу я: пойдешь ты или нет? Брось Ваньку, говорю тебе,-- и взял он, было, её за руку.

-- Да отстань,-- говорит Марья,-- ишь пристал, шутить, что ли, вздумал!

-- Э-эт, Марья, кабы шутил я... жить без тебя не могу!

Промолчал Василий, молчит и Марья, только скорее идти торопится, а Василий опять заговорил:

-- Кажись, жизни не рад... Иной раз руки бы на себя наложил!.. Брось ты, говорю, Ваньку, терпеть я его не могу... уж если что -- спроважу я его...

Встрепенулась Марья.

-- Что ты, Василий, Бог с тобою!

-- Уж... не тревожь ты, Марья, не зли меня: себя не пощажу, коли не пойдёшь со мною.

-- Не пойду! Глупый ты, вот что! По любви шла да уйду!

-- Эх, Марья, а я-то разве не люблю тебя?

-- Да престань ты это; уж коли тогда не пошла, так теперь и подавно. Ишь, что вздумал!

-- Ну, Марья, не стерплю я; не идёшь со мною -- так погублю тебя; не доставайся уж никому, коли так...

Освирипел Василий, глаза даже кровью налились. Испугалась Марья, говорит:

-- Что это ты, Василий, опомнись, Христа ради!

-- Слушай, Марья, погоди, в последний раз говорю: убежишь ты со мною или нет?

-- Да отстань, не хочу я тебя!

-- Беду сделаю... не стерплю,-- и Василий схватил ее за плечо.

-- Сказала: не уйду от мужа, что ты пугаешь? Пусти, идти надо.

-- Нет, постой, не пущу... Так не уйдёшь?

-- Пусти, говорят?

-- Убью ведь... тебя убью!

Не помнит себя Василий, не помнит, что и говорит. Вырвалась от него Марья и бросилась бежать, бросился и Василий за ней; а в руках у него палка толстая была. Совсем обезумел он, кричит:

-- А, ты так, от меня бежишь, к Ваньке бежишь; не отдам же ему, на же тебе!

И бросил он в Марью с размаху палкой. Рухнула Марья, ровно сноп свалилась. Упала она, лежит не шевельнётся -- палка прямо по виску попала.

Подбежал Василий, поглядел,-- не жива она, и дышать перестала. Испугался он, остолбенел сначала, стоит да на Марью смотрит. Потом вдруг опомнился, схватился за голову и бросился бежать.


V


Долго ждал домой Иван Марью; уж темно сделалось -- ложиться спать на деревне стали, а Марьи всё нет да нет. И думает он: "Что бы это такое? Давно бы ей пора дома быть, долго что-то она. Не случилось ли разве что?" И затосковал Иван; спать не ложится, всё за ворота ходит, на улицу глядит, Марью ждет. Наконец, не утерпел Иван. "Дай,-- думает,-- лошадь запрягу, за ней поеду, что она там". Так и сделал Иван. Выехал он, а сам на дорогу всё присматривается,-- не идёт ли где Марья. Едет он так лесом, лошадка трусцой бежит; смотрит: на дороге что-то чернеется. Подъехал ближе, захрапела лошадь и в сторону бросилась; соскочил Иван, посмотрел издали,-- лежит что-то на дороге, как будто человек. Кольнуло Ивану в сердце: не Марья ли уж это? Бросился вперёд, подбежал -- смотрит и впрямь Марья; лежит она навзничь, голова запрокинулась. Нагнулся он поближе, смотрит: кровь около. Завопил тут Иван, заплакал, припал к ней, голову её ухватил.

-- Ах, Господи, что это ты, что ты?.. Маша!.. Маша!..

Пошевельнулась легонько Марья, вздохнула и глаза открыла.

-- Маша, Машенька, голубушка, что это, что с тобою?

-- Ваня, ты это?.. Голубчик мой... Прости...

-- Да, что ты?.. Что это?.. Кто тебя...-- и недоговорил Иван и заплакал.

-- Перестань, Ваня... Бог с ним... Василий это...-- и закрыла глаза Марья, слеза на щеке показалась.

-- Машенька, погоди, голубушка, я подыму тебя... на лошадь... домой повезу...

-- Не тронь, Ваня... Плохо мне... Недолго проживу.

-- Да нет, погоди, зачем это ты... вот я на руки...

И поднял Иван Марью, на руки взял и домой повёз. Забылась Марья, лежит на руках, чуть-чуть дышит. Привёз Иван её домой, в избу внёс, на лавку положил и водой начал рану мочить. Всю ночь он около неё прохлопотал, отойти не смел. А Марья то придёт в себя ненадолго, то опять забудется.

Утром вся деревня узнала, что с Марьей случилось; пошли толки, догадки разные; а Иван про всё забыл, только на Марью глядит; как привёз её, так ни на шаг не отходит, и лошадь забыл отпрячь, и ворота настежь стоят.

Недолго промучилась Марья: в тот же день Богу душу отдала; в последний раз пришла в себя, открыла глаза, взглянула на мужа и еле-еле проговорила:

-- Ваня... Ваня... Ах, милый мой...-- и не выговорила больше, только слёзы из глаз полились, и дышать реже стала; опять глаза открыла, ещё что-то сказать хотела и застыла вдруг; глубоко-глубоко вздохнула, и так и умерла она на руках у Ивана.

Зарыдал Иван, на грудь к ней припал.

-- Ах, Маша, Маша, радость ты моя, взгляни на меня, голубушка!

Зовёт её Иван, умиляет, а она лежит, не шелохнётся, будто крепко-крепко заснула.

Бросился Иван на пол и зарыдал.

-- Господи, Господи, что же это? За что?-- и потерял опять память.


VI


Похоронили Марью, остался с своим горем Иван. Много он дум передумал, много слёз пролил... Ещё тяжелее ему было от того, что как станет думать про смерть Марьи, так и вскипит у него в душе злоба, думает: "Объявить или нет, кто убил Марью?" Мучило его это, и не знал он, что с собой делать.

"Эх, пойду объявлю, пущай его, изверга, судят". И пойдёт Иван, а потом одумается и махнёт рукой: "Да что толку-то будет? Ведь нет её, не воротишь... не дадут её мне... Ах, Маша, Маша!"

И повесит Иван голову и назад повернёт. Пройдёт это с ним, а как задумается, опять на ту же мысль нападёт.

"Да, что потакать-то ему?.. Марью у меня отнял да и поступаться так?.. Злодея скрывать?.. Нет, надо объявить! Ах, Господи, Господи, что же мне делать? Радость у меня отняли, душу отняли! Ах, не воротят ведь, не воротят её! Что мне с того, что его засудят, всё равно её нет, не будет её..." И мучился так Иван долго.

Много было разговоров на деревне, и следствие снаряжали, и Ивана допрашивали. Не сказал ничего Иван; вспомнил, что ему Марья сказала: "Бог с ним!" -- и промолчал про Василия.

Долго в горе был Иван; угрюмый такой сделался, задумчивый, говорит мало. Работает, бывало, топором что-нибудь рубит, да как махнёт топор в сторону, работу бросит, сядет и голову руками обхватит. Сидит так иногда час и больше, сидит не шевелится, только изредка вздыхает. Жалели его многие соседи, уговаривали.-- Нет,-- говорит,-- пропала моя радость, совсем пропала! Погибла она, моя голубушка! Жизнь у меня отняли: только и богатства было...-- и заплачет.

И совсем закручинился Иван: целые ночи не спит, по целым дням не ест; сидит где-нибудь да горькую думу думает. И хотелось бы забыть Ивану, да горе никак из сердца нейдёт. Иной раз до того доходила тоска, что готов бы и с жизнью покончить, и злоба тогда опять на сердце закипит.

-- Господи, не попусти на зло! -- просил он только Бога.


VII


Стали бабы об Иване на деревне толковать, что с парнем худо делается; стали по-своему его горе судить; решили, что лукавый опутал его, виды ему разные представляет, огненным змеем летать к нему начал и в образе Марьи являться; и оттого, дескать, он и по ночам не спит, да и стук часто у его дома слышится.

Пошли бабьи толки да разговоры, суды да пересуды; одна баба соврёт хорошо, а другая лучше; нашлись и такие, которые стали с божбой уверять, что своими глазами видели, как нечистый огненным змеем над Ивановым домом рассыпался. Сидят бабы вечерком на завалинке, около них ребятишки играют, а немного в стороне мужики собрались. Сидят бабы и токуют.

-- Иду я, матушки мои, как-то раз к тётке Матрёне,-- говорит одна баба,-- иду позднё-о-хонько. Прохожу мимо Ивановой-то избы, как вдруг осияет, светло таково сделалось; испужалась я, бабыньки, взглянула, а "он" и летит, да так и пышет, так и пышет; хвост-ат дли-и-н-ный, а голова-то ровно чан какой, а из пасти-то огни сыплются, так вот и сыплются; как поровнялся над Ивановой избой, как грохнется оземь, да как рассыплется... Батюшки мои! Чуть опомнилась я, молитву сотворила да насилу до дому добегла.

-- Ах, Господи, Владычица-матушка... страсти-го какие, страсти-то!..

-- И-и, бабыньки, извелся парень-то, совсем извелся, вражья-то сила, ишь, его забрала... один всё... почитать бы над ним, бабыньки, знахарке сказать.

-- К попу надо, водицей бы побрызгать -- лучше отшибает; было раз эдак-то у соседки с молодухой -- попритчилось, кликать стала, так батька пришёл, это, говорит, бесы издеваются, я, говорит, живо вытурю; как побрызгал маленечко, ровно рукой сняло.

-- А я иду раз, матушки,-- начала рассказывать другая баба,-- уже вечереть стало, иду я это, а у Иванова-то плетня что-то шуршит; стала я, матушки, прислушалась -- ровно кто стонет, инда за душу берёт; заглянула я за плетень-то, а Иван-то и сидит, на корточках эдак сидит один как есть распреединый, никого возле него не видать, сидит он эдак, да ровно с кем говорит, головой качает. Слышала я только, будто Марью помянул; испугалась я, поняла, что нечистый возле него... Ноженьки подкосились и креста сотворить не могу; как собралась я с духом-то, да как бросилась со всех ног бежать, а позади-то как загогочет, как загогочет, да так стра-а-шно, индо дух мне захватило.

-- Ох, грехи, грехи, Господи, Батюшки!..-- шепчут бабы и крестятся.

Слушал эту болтовню сидевший тут на завалинке старый дед, слушал, слушал, да не вытерпел и говорит:

-- Буде вам языки-то чесать: ишь ребят только к ночи пугаете; сами не понимают ничего, а пустяковину тараторят, околесину плетут... грешно этому верить-то.

-- Да как же, дедушка, сами ишь видели...

-- А вы бы зенками-то больше глядели; ишь видели, а что видели и сами не знаете; у парня горе на сердце, а они -- нечистый летает; доведись до всякого, как горе-то хватит... не в перенос станется... Ох, Господи, Батюшки!..

-- Да сама, дедушка, сама я видела!

-- Да что ты видела-то?

-- Летит он, летит стра-а-шный!

-- Да что летит-то? Мало ли что летит, вон звёздочка когда падает... всё тварь это, от Бога всё.

-- Какая звездочка! Разве я не знаю? А это большу-у-щий.

-- Тварь это всё, говорю. Мало ли что ночью-то светится! Вон сернички когда али гнилушки тоже свет дают, в лесу вон червячки такие бывают, мало ли что на свете есть, всё Божье, а по-вашему, сейчас и нечисть. Ты вот видела только, а не знаешь, что это, а это всё творение Божье... сила такая есть; вот как молонья али другая какая... Всё Божье. Вон спроси любого мальчишку, который учится да книжки умеет читать, и тот тебе умнее скажет, как в книжках-то написано, что люди до многого допытываются и доходят, а нечисти нигде не нашли. Вы только с дурью-то со своей и ребят с толку сбиваете. В сердце нечисть-то, в вас она, коли зло делаем, вот она где бывает-то. Вот на это бы смотрели, что нечисть в сердце разводите, добру бы учили, а то на, человек в горе, а они своё... поклёп делают, сказки выдумывают... Ах вы. пустомели!.. По-Божьи бы боле жили, дело бы разбирали, не разберут да не поймут, и давай чепуху молоть; молчали бы лучше, греха на душу не брали... Ох, Господи, Батюшка, глупый народ-то, как есть тёмный!..

Встал дед и пошёл домой. Замолчали бабы, не знали, что старику сказать. Кто поглупее -- своё в душе держал, в выдумку свою верил, а кто поумнее -- одумались да старика послушались.


VIII


Как мучился Василий после своего недоброго дела, о том один Бог знает. Всячески старался он заглушить свою совесть, да плохо удавалось ему это. Всё больше и больше вдавался он в пьянство; пропил всё, что у нею было, работу совсем бросил и озорничать начал: то в руготню, то в драку влезет; перессорился со всеми и, наконец, воровать стал.

Много раз ловили Василия на воровстве, под арест всем миром сажали, даже секли не один раз, все таким же остался Василий: никак не могли его исправить, еще хуже сделается, озлобится на всех и за старое дело опять возьмётся. Махнули на него рукой, опасаться только стали да в стороне от него держались: боялись, как бы ещё хуже чего не сделал -- деревню со зла не спалил бы.

Много худых дел творил Василий, да не одно дело его так не мучило, как то, что он Марью убил; не даёт это ему покоя ни днём ни ночью, и не знает он, как бы забыться и чем свою муку заглушить.

Тошно стало жить дома и Ивану после того, как он схоронил Марью; не мог он никак привыкнуть, что нет её здесь, около него, и задумал он уйти куда-нибудь на сторону, своё горе размыкать.

Стали весною кое-кто на Волгу собираться, вздумал и Иван с ними идти. Собрался и пошёл с первой же партией наниматься.

Пришли они к одному купцу, который сгонял баржи с разным грузом, и нанялись у него погрузку делать, и на баржах за рабочих идти.

Началась нагрузка баржи; стал Иван с другими рабочими таскать мешки с хлебом, тюки с кожами да овчинами. Через несколько дней окончили дело и отправились в путину с этой баржей. Шли они сначала за пароходом. Сперва хорошо он их вёл, а потом сплоховал и на мель их в одном месте посадил, да так посадил, что баржа так в песок и врезалась; долго хлопотал около неё пароход, никак стащить с мели не мог; бросил он её тут и воротился назад за другой баржей, чтобы привести её и перегрузку сделать. Пришла на другой день баржа и ещё рабочих привела, и стали они с той баржи на эту грузы перетаскивать, чтобы облегчить её и с мели снять.

Тяжело было Ивану тюки да мешки без привычки таскать, да и горе его было нелегко, и хотелось ему тяжёлой работой заглушить его. Работал он без отдыха, с утра до самого вечера, так что и опомниться некогда; и вправду, стало ему за работой легче на сердце делаться, горе отходить понемногу стало, и сон сделался у него после работы спокойнее.

Успокоился, было, духом Иван, повеселее стал; да на его беду на той же барже, что пришла для перегрузки, прибыл его враг Василий вместе с другой партией рабочих. Как только увидел его Иван, опять нахлынуло на него старое, и снова на сердце закипело зло. И работает, а всё одно думает -- Марью вспоминает; ляжет спать, и во сне прожитая жизнь у него из головы не выходит; сердце ноет, жалко ему Марьи, счастья своего жалко.

Опять стала такая тоска его брать, что сам себе не рад; раз даже утопиться хотел, да Бог уберёг.


IX


Был пасмурный ветреный день. Давно уже поднялись с отдыха бурлаки и за работу опять взялись. Кряхтят они, тяжёлые ноши с одной барки на другую таскают. Василий с Иваном тут же работают.

Не глядит в глаза Ивану Василий, всё в сторону отвёртывается -- будто не видит его, а Ивана горе томит, да злоба на сердце кипит. Работают они, торопятся. К вечеру стал крепчать ветер, стал всё сильнее и сильнее барки качать. Забурлила матушка Волга и стала на барки волнами хлестать. Лоцмана торопят, на бурлаков кричат:

-- Скорей, скорей, братцы, таскай, не зевай!

Дружно работают бурлаки: самим поскорее окончить хочется.

-- Работай, работа-ай!.. ишь как задуло...

Бурлит Волга, беляки по воде заходили, на небе тучи пошли.

Торопиться надо... баржу отвести, с якоря снять... Начали больше торопить лоцмана:

-- Эх, немного, ребятушки, немного, до таскивай-а-ай! Дружней, дружней! Подавай, подавай!

Скрипят мачты, ходят по доскам бурлаки с барки на барку, и доски под ними качаются; идти трудно, а лоцманы торопят:

-- Эй, вы, поживей, поживей!

Идёт впереди Василий, тяжёлую ношу на себе несёт; подошёл к переходу, ступил на доски, попробовал, ступил шаг, ступил два,-- качаются доски; выехала одна доска концом и вдруг сорвалась с баржи. Не успел опомниться Василий и прямо в воду между барок упал с своей ношей. Ахнули бурлаки, ноши побросали, стали кричать, засуетились, к лодке побежали, а кто за борт смотрит -- не видать ли Василия? А он как упал в воду, окунулся, его под барку подтянуло; вынырнул он уже за баркой, стал кричать, помощи просить, да захлестнуло его волной, окунулся, опять и опять вынырнул, но уже много дальше, и начало Василья всё дальше и дальше от барок тащить: никак не может с волнами да ветром справиться. А бурлаки всё с лодкой не справятся, суетятся около, да кричат попусту; того гляди -- не поспеют... потонет Василий.

Стоит Иван на корме, точно окаменел, сам не свой сделался и в лице меняется, смотрит он на Василья; широко глаза раскрыл; видит: тянет того всё дальше; вот волной накрыло -- захлещет парня, не поспеют бурлаки; вот ещё прокричал Василий... Встрепенулся вдруг Иван, будто опомнился, начал рубаху с себя стаскивать, сапоги снимать; руки дрожат, торопится и вдруг прямо в воду бросился. Поплыл он на Василья; легко ему по ветру плыть, спешит он, чтобы скорее Василья догнать, а тот то пропадёт, то опять появится, видно, из сил выбиваться стал. Увидели бурлаки, что Иван в воду бросился, остановились сначала, с лодки смотреть стали, а потом торопиться начали -- за Иваном плыть. Доплыл Иван до Василья, тот совсем из сил вышел, ко дну было пошёл; схватил его одной рукой Иван, поддерживать стал и назад поплыл. Далеко их от барок отнесло. Тяжело стало Ивану назад плыть против ветра, и одному трудно справляться, а тут Василья держать надо: тот без памяти на руке у Ивана повис. Видит Иван, что дело плохо, начал кричать, а товарищи с лодкой на помощь к ним спешат. Совсем ослабевать стал Иван, когда лодка к ним подошла,-- не помнил, как их в лодку обоих втащили.

Насилу отдышался Иван, а Василий только на барже опомнился. Стоят около него бурлаки, говорят:

-- Ну, брат, пропал бы ты, кабы не Иван!..

-- За него Бога моли.

-- Себя не пожалел, за тобой бросился!

-- Ай да хват парень!.. Молодец!..

Слушает Василий, молчит, насупился, а слова эти будто ножом его режут. Долго сидел Василий, задумавшись, и чувствовал он, что в душе у него переворот делается, и сердце будто размякло, и невольные слёзы на глаза навёртываться стали. Вытрет он их, а они опять набегают. Встал вдруг Василий, прямо к Ивану подошёл и говорит:

-- Спасибо тебе, Иван, жизнь ты мне спас.

Взглянул на него Иван.

-- Полно,-- говорит,-- что ты? Дело Божье...-- и отвернулся... пошёл прочь.

Поглядел ему Василий вслед, ещё что-то сказать хотел, да махнул рукою, а слёзы так и хлынули. Прошёл Василий на корму, лёг там, подпер голову руками и задумался. Давно уже на барже все спать улеглись, а он всё лежал так, всё думал и плакал. И слёзы эти душу ему облегчили.


X


В тот день, как Иван врага своего от смерти спас -- первый раз он своё горе забыл, и с души будто тяжесть свалилась. В первый раз после своего горя почувствовал он радость на сердце, и понял он, что жалость к врагу дала ему эту радость. И стало у него светло на душе, как никогда ему и в жизни не было.

Лёг спать Иван, и то, что его прежде мучило, отошло от него. Стал он спокойно засыпать, как вдруг слышит, кто-то его трогает. Привстал он немного, слышит:

-- Иван... ты, что ли, это?

-- Я, кто тут?

Бухнулся человек на пол к Ивановым ногам, охватил их и головой о них биться стал, зарыдал и заговорил:

-- Прости меня, Иван, Христа ради, для Бога прости; много я тебе зла делал, я и Марью твою погубил... вяжи меня, объяви, пусть судят, только прости ты меня, зла не помни... И сказал Иван:

-- Перестань, Василий! Давно уж я тебя простил, и Марья тебе простила. Зачем зло помнить, злом горю-то нельзя помоги дать; говорил я тебе и раньше это.

Лежит Василий, не встаёт и плачет.

-- Тяжело мне стало, как ты доброе дело сделал, Иван, не могу я перенести этого, лучше бы ты зло мне сотворил... Объявляй обо мне: убийца ведь я, а то сам объявлюсь... на себя руки наложу.

А Иван говорит:

-- Зачем объявлять... живи no-Божьи, любовью живи, зла не делай, тогда и Бог тебя простит, и люди простят, и самому легче будет.

-- Ах, Иван, Иван, что же ты это... Разве я стою?-- плачет Василий.

-- Не мне тебя судить,-- отвечает Иван.-- Сам Бог тебя простил, коли ты покаяться вздумал; это Бог тебе свет указал, ну и делай так, как Бог тебе велел: к свету иди; понял ты добро-то сердцем и держись его, не уступай.

Успокоился немного Василий, встал, подумал и сказал:

-- Тяжело мне было, Иван, ах, тяжело! Теперь ты снял с меня камень. Век тебя благодарить буду. Как простил ты меня, легче мне стало. Открыл мне Господь, что могу я грех свой загладить... Спасибо, родной, тебе, спасибо! -- и поклонился Василий ему в ноги.

И сказал Иван:

-- Бог тебя простит, дай тебе Бог...-- и сам заплакал.

И с этой самой ночи стали жить Иван с Васильем ровно братья родные. Дивились люди той перемене, какая с Васильем сделалась; совсем переродился парень; тихий да работящий такой сделался, услужливый, и худых речей от него не стало слышно, да и пить совсем перестал. Дивились и тому люди, что вдруг у Ивана с Васильем дружба завелась.

Вернулись они домой, стали друг другу, как братья, помогать в работе, и в хозяйстве у них пошло лучше, и так они сдружились, будто между ними никогда зла не было.

И вспомнил Иван мать свою, как она перед смертью его учила, и узнал он на деле, что зло любовью гасить надо, и что ему самому и врагу его только добро помогло. И почуял он больше радости, когда понял, что Христову заповедь соблюл. И стал он помаленьку свое горе забывать и успокоился духом.