# Электричество

Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал

Лидия Зиновьева-Аннибал


## Электричество


На этот раз я решила обедать и пить утренний кофе в столовом вагоне.

Решила потому, что не имела в себе позыва снова ощутить то тягучее, глухое, знобящее истомление в совсем пустом теле, доставлявшее раньше какое-то тихое и очень изысканное сладострастие моим нервам, душе -- молчание и полет.

Душа молчала, словно мукою немного умирённая, словно несла и на своих запыленных крыльях частицу мутной и скорбной, в вирном* вихре мчащейся земной жизни, причащалась ей тоской смертельной.


Дело в том, что я не сильна и устаю от неподвижного движения тряской, гулкой и безучастной быстроты...

И еще в том, что я похожа на электрическую рыбу** -- ее показывают в роскошных научных аквариумах; если к ней прикоснуться рукой -- так четко, сухо, как маленький разряд, ударит по ручным мускулам электрический ток Мне говорили, что эти рыбы умирают в изнеможении, выпустив свою силу.

Каждый нерв моего тела -- маленькая электрическая рыбка, и все, что глядит, -- а глядят на меня и люди и вещи, -- прикасается ко мне, и всем я отдаю четкими, сухими разрядиками свои токи до изнеможения -- до смерти...

И это -- не любовь, а электричество.


И вот, когда дрожью я пронизывала гладко уносящиеся, плоские и прибранные поля, -- ударялась о голые, размеренные стены безмятежных красно-кирпичных домиков, --

расчесывалась сквозь ровные проборы саженых прозрачных лесков, --

трепеталась по доброкровным, широким лицам на строгих станциях, синим глазам и ртам, возглашающим и чрезмерно взволнованным, и по широким спинам высокоплечих лошадей в легких упряжках, -- и переливалась, сочувствуя и не проникая, в души странных и тайных людей, что так близко теснились, рядом и напротив меня, -- что вместе со мною, неподвижные в быстром лете, мимо гладко убегающих предметов и пестро-горланистых остановок, мчали свои участи радостей, пыток и разлук;

опустошаясь, отчуждаясь, изнемогало мое тело; тусклое, в слабых, остреньких ознобах умирало; а душа из большой тишины чрезмерного сочувствия вызволялась, получая тот крылатый, бестелесый полет, который и есть начало и конец всякой жизни.


На этот раз, отправляясь в дальний путь, я не чувствовала позыва к муке знакомого полета. Мои нервы все сжались одним нетерпеливым устремлением -- вместе с поездом действенно преодолеть все эти пустые и слишком тесные пространства чужой, плоской и крикливой страны.

Домой нужно было, где -- большое и страстное, и никому Завтра не обещано...

Поэтому, чтобы разбить сосредоточенность своих переливаний в попутные предметы, -- я решила обедать и пить утренний кофе в столовом вагоне.


Против меня, за моим прикрепленным к стене столиком у зеркального окна, села прямая немка, высокая, полная, в дамской шляпе с сиренями, с сумочкой через плечи, пухлыми, крупными, белыми руками, приятно-мягким, стареющим лицом и пустыми, совсем синими глазами. Она спросила чашку чаю и вгрызлась решительно и степенно крупными, белыми зубами в молочный хлебец через его хрусткую, золотистую корочку.

Мы долго сидели так, молча, я -- потребляя свою порцию кофею, она -- чаю.

Потом, вдруг, она подняла на меня свои синие пустые глаза, и я увидела, что они слегка косят. Это тотчас отметило ее в моем восприятии: я отдала ей легкий, чуткий разрядик своего тока...


Она сказала строгим, ровным, густым голосом, приятным моему слуху и человека достойным:

-- Я еду домой. Пробыла лето в Испании, в Пиренеях.

Я спросила, волнуясь:

-- Вам было хорошо в горах?

-- Да, там красиво и дико. Я отдохнула. Зимой я утомилась.

Не выручал удобный столовый вагон, приятный подносик с теплым кофеем -- мое тихое, трепетное волнение росло. Какое дело мне до немки? А вот она говорит -- слышу голос строгий и чужой и вижу немного тревожный взгляд синих косых глаз...

Она говорит:

-- Вы вот кофе пьете. А я его по утрам пить не могу. Только после обеда. Если бы хотя одну чашку выпила -- на весь день была бы больна. Он на меня плохо действует... Прощайте! Доброго пути! Скоро моя станция.

Она плавно встала и, положив деньги на свой подносик, где остался металлический чайник с приподнятой крышкой и сливочник с недопитым молоком, прямая, прошла узким ходом между столиками и скрылась за раскатными дверьми ресторана.


Я еще осталась сидеть. Меня бросало плавно из стороны в сторону, почти как на море. Плавно колыхалась вода в полуотпитом сифоне на соседнем столике.

Я думала о немке. Потом решила забыть, чтобы не думать о человеке, которого никогда не встретишь и который состарится и умрет без твоего ведома.

Но к чему же я узнала, что она не может пить кофею по утрам? Это было тепло, так животно, матерински, сестрински тепло -- знать о ней, что она пьет чай по утрам, а если кофей, то весь день после него больна.

Верно, это от сердца. У немки, верно, нездоровое сердце.

Но какое мне дело?


* Вирный -- от "вир" -- омут, водоворот.

**Электрическая рыба -- речь идет, видимо, об электрическом скате.