# Золя и наше время

Иван Иванович Анисимов

Вступительная статья к собранию сочинений в 26-ти томах: Москва: Гос. издательство худ. литературы, 1961--1967.

## Анисимов Иван Иванович. Золя и наше время


Вступительная статья


## I


Золя -- наш старый, близкий знакомый. Новое советское собрание его сочинений имеет свою большую предысторию, охватывающую девять десятилетий, в течение которых произведения Золя широко переводились на русский язык и на языки других советских народов.

В XIX столетии взаимосвязи между русской и французской литературами приобретают исключительно интенсивный характер. Велико воздействие на французскую литературу Тургенева, Толстого, Достоевского, Чехова. С другой стороны, Бальзак, Жорж Санд, Гюго, Золя пользуются огромным влиянием в России. Этот важный и еще недостаточно изученный процесс взаимодействия литератур налагает свой отпечаток на все последующее развитие не только в границах этих литератур, но и во всемирном масштабе.

Роль Золя в этом историческом взаимодействии особенно значительна. Начиная с 70-х годов его произведения непрерывно издаются на русском языке. Золя приобретает особую популярность в России.

В 1875 году он становится постоянным сотрудником журнала "Вестник Европы", и его "Парижские письма", в которых он раньше, чем во Франции, излагает свою эстетическую программу, становятся важным фактором русской культурной жизни.

Тургенев еще в середине 70-х годов писал Золя: "В России читают только Вас" (Тургенев имел в виду, конечно, переводную литературу).

В. В. Стасов отмечал приблизительно в то же время в письме к Тургеневу "всеобщую, даже необыкновенную любовь всех у нас к Золя".

Н. К. Михайловский писал в конце 1877 года о том, что "Золя стал наполовину русским писателем".

Эти признания крайне характерны. Чтобы оценить их значение, надо принять во внимание, что произведения Золя воспринимались в России прежде всего как беспощадная критика буржуазного общества. Так, много писавший о нем В. Чуйко сравнивает Золя и Курбе, отмечая "глубокое сродство двух талантов -- врагов буржуазии". В. Чуйко приходит к очень справедливому выводу, что все творчество Золя является свидетельством того, "как страстно и глубоко он ненавидит буржуазный мир". [Цит. по книге М. К. Клемана 'Эмиль Золя', Гослитиздат, Л. 1934.]

Золя испытывал чувство глубокой признательности к русской культуре, где он нашел опору и поддержку как раз в тот момент, когда он подвергался ожесточенным нападкам у себя на родине.

"Пользуюсь случаем публично выразить всю мою благодарность этой великой стране, принявшей и усыновившей меня в то время, когда ни один журнал в Париже не принимал меня и не поддерживал меня в той литературной борьбе, которую я вел", -- пишет Золя. И дальше в этом же предисловии к сборнику "Экспериментальный роман": "В страшные дни материальной нужды и отчаяния Россия возродила мои силы и веру в самого себя, предоставив мне трибуну и самую образованную, и самую страстную аудиторию. Это благодаря ей я стал в критике тем, чем я сейчас являюсь. Я не могу об этом говорить без волнения и сохраняю вечную ей признательность".

Если таковы были факты отдаленного прошлого, то в советское время произведения Золя получили такое широкое распространение, о котором нельзя было даже и думать в условиях старой России. Они стали доступны широчайшим массам.

В советское время сложилось и то подлинно историческое отношение к творческому наследию Золя, которое в социалистическом обществе складывается по отношению к каждому писателю прошлого, чье творчество содействовало и содействует лучшему будущему человечества. Советская критика со всей прямотой говорит о противоречиях развития Золя, о тех заблуждениях, которые ему пришлось преодолеть на своем сложном пути, и высоко поднимает те реалистические достижения его творчества, которые и составляют его подлинную основу.

Советская критика и советские читатели воспринимают Золя во всей целостности его исторического развития, в свете той грандиозной демонстрации гражданского пафоса, которым отмечены последние годы жизни Золя, в свете тех социалистических исканий, которые захватили его в эти годы.


## II


Прелюдией ко всему творчеству Золя, бросающей свет на все его развитие, является книга "Моя ненависть" (1866). Это сборник статей, написанных молодым человеком, одновременно пробующим свои силы и в области прозы, пока бея особого эффекта, и в области публицистики, где голос его сразу обращает на себя внимание.

Достаточно внимательно прочесть предисловие к этой книге, чтобы почувствовать, насколько чревато будущим это выступление еще никому неведомого автора.

И здесь интересны не только крайняя агрессивность топа, дух непримиримости, которым проникнуто это предисловие. Здесь важна характеризующая все последующее творчество Золя убежденность в том, что он должен сказать новое слово.

Конечно, когда много лет спустя, уже в XX столетии, Эрнест Сейер называл автора "Моей ненависти" "свирепым карьеристом", то он обнаруживал только полную неспособность понять суть дела. Любопытно, что книга молодого Золя смертельно напугала французского критика много лет спустя после своего появления в свет.

В известной степени это предисловие к "Моей ненависти" является ключом ко всему творчеству Золя.

Молодой писатель выступает незадолго до потрясшего всю Европу катаклизма Парижской коммуны, твердо убежденный в том, что Франция и весь буржуазный мир вступает в новый период своего исторического существования. И хотя он далек от марксизма и не вооружен теорией, которая показала бы ему закономерность того, что буржуазное общество, достигшее своего апогея, начинает клониться к упадку, но он догадывается об этом, и эта догадка является лейтмотивом предисловия к "Моей ненависти":

"В этот серьезный и тревожный век, когда дух человеческий в муках рождает новый путь..."

Этот "тревожный час, полный напряженного ожидания"...

"Мы переживаем час ломки духа, когда развалины с треском рушатся и пыль штукатурки носится в воздухе..."

Все эти формулы, близко напоминающие одна другую, говорят о надвинувшемся крахе старого общества, и молодой писатель определяет свое отношение к действительности исходя из этого. Он связывает себя с неясно брезжущим будущим и решительно отмежевывается от прошлого. "Как ясно мы чувствуем, что носим в себе зародыши истин будущего!" -- восклицает он и со всей силой ненависти обрушивается именно на тех, кто "не понимает, что мы идем вперед и пейзажи меняются".

Он даже предлагает "людям энергичным и мужественным устроить 93-й год", то есть новую якобинскую революцию. Но это только для красного словца. Его представление о том, что данный исторический момент -- это момент великого перехода, отличается, с одной стороны, крайней остротой ощущения и, с другой, крайней отвлеченностью, беспомощной расплывчатостью мысли. Очень смелая, великолепная догадка не может уложиться у Золя в какие-то четкие и ясные выводы.


## III


Конечно, все, что писал Золя до "Карьеры Ругонов", было лишь подготовкой к монументальному и подлинно всеобъемлющему произведению -- к двадцатитомной эпопее "Ругон-Маккары". Эта "естественная и социальная история одной семьи в эпоху Второй империи" была задумана еще до того, как наступил крах Второй империи. Если уже в "Моей ненависти" все пронизано ощущением надвигающейся катастрофы, то и с неизмеримо большей наглядностью и аргументированностью это трагически окрашенное восприятие современности раскрывается в тех подготовительных работах к "Ругон-Маккарам", которые Золя ведет в конце 60-х годов. Как отмечает Ги Робер это было отнюдь не редким предчувствием, постоянно проявляющимся в выступлениях многих проницательных людей того времени.

Первый том эпопеи увидел свет в октябре 1871 года, то есть сейчас же после того, как неизгладимый рубеж разгромленной Парижской коммуны разделил историю буржуазной Франции и всего буржуазного общества на две части и после долгого периода восхождения начался период неумолимого распада.

Известно, что молодой Золя с полной индифферентностью отнесся к событиям Коммуны, ничего в них не поняв. Но то, что первый роман его великой серии помечен годом Коммуны, является обстоятельством, значение которого нисколько не уменьшается оттого, что для самого Золя это было чистой случайностью.

Тем не менее предисловие к "Карьере Ругонов", которое отделено от предисловия к "Моей ненависти" всего пятью годами, свидетельствует о том, что Золя пошел гораздо дальше, что многое ему стало виднее после перевернувших Францию событий -- франко-прусской войны и Парижской коммуны.

В этом предисловии, как и во всей эпопее, явственно различимы две стороны. Одна сторона -- это история семьи, связанная с очень запутанной и псевдонаучно трактованной проблематикой наследственности. Другая сторона -- это историческое развитие общества в годы Второй империи. Именно эта сторона придает такую силу всему грандиозному произведению Золя, именно эта сторона до сих пор привлекает читателя к романам Золя.

И автор уже в самом начале своего титанического труда, -- хотя он и был склонен к тому, чтобы именно в биологических законах наследственности искать возможности литературного новаторства, -- как бы наперекор себе выдвигает исключительную значимость той исторической драмы, перед лицом которой он сам очутился. Это говорит о том, что сама действительность, как бы подтвердив его предположения, принесла ему настоящую развязку его произведения, заключающуюся в разгроме Второй империи.

Золя пишет: "В течение трех лет я собирал материалы для моего большого труда, и этот том был уже написан, когда падение Бонапарта, которое нужно было мне как художнику и которое неизбежно должно было, по моему замыслу, завершить драму, -- на близость его я не смел надеяться, -- дало мне чудовищную и необходимую развязку. Итак, мой труд закончен, он движется в замкнутом кругу; он превращается в картину умершего царствования, необычайной эпохи безумия и позора".

И хотя в последующей работе над серией романов Золя сделает много тщетных попыток измерить глубины действительности мерилом наследственности, все же жизненной основой его великого произведения является пафос истории, которым проникнуто его предисловие. Именно этот пафос истории и делает эпопею "Ругон-Маккары" столь беспощадно правдивой.

Буржуазное общество на каждом шагу мстило Золя за это и он с большим мужеством выдерживал ожесточеннейшие нападки продажной печати, потоки клеветы и самых отвратительных инсинуаций.

В одном из лучших критических произведений, посвященных творчеству этого писателя, в очерке Генриха Манна "Золя" [Генрих Манн, Сочинения в 8-ми томах, Гослитиздат, М. 1958, т.8.] великолепно проанализирован этот всепобеждающий историзм эпопеи, охватывающей все социальные слои Франции в определенный исторический период.

Особенно внушительно этот историзм проявляется в той подсказанной самой действительностью концовке, которой является роман "Разгром". И хотя сам Золя, выплачивая последнюю дань псевдонаучным соображениям, уже давно опрокинутым всем ходом эпопеи, заканчивает двадцатитомную серию произведением "Доктор Паскаль" (1893), в котором так много внимания уделено проблематике наследственности, ее подлинным итогом, точкой, где сходятся все нити реалистического повествования, является, конечно, "Разгром", и Генрих Манн блестяще показывает это.


## IV


Подготовительные работы к "Ругон-Маккарам" отличаются широким размахом: это не только подробная разработка концепции всего произведения и план всей серии, представленной издательству Лакруа, но и ряда заметок, посвященных некоторым эстетическим проблемам, в которые Золя считал необходимым внести ясность, прежде чем приступить к осуществлению своего огромного замысла.

Особенно интересна впервые опубликованная в книге Анри Массиса "Как Эмиль Золя писал свои романы" (1906) заметка "Различие между Бальзаком и мною", относящаяся к 1868 году. Выступая как новатор, смело отбрасывающий препятствия, возникающие на пути, Золя вместе с тем считает очень существенным установить преемственность своих исканий с реалистическим направлением французской литературы.

Основную идею заметки можно сформулировать так: необходимо пойти дальше Бальзака, сохраняя его достижения и преодолевая его недостатки. Молодой Золя спорит с Бальзаком о соотношении между наукой и литературным творчеством. Он считает великим достоинством Бальзака, что "Человеческая комедия" имеет своей основой данные современного естествознания, и сам намеревается писать серию романов, используя самые последние открытия науки. Вместе с тем Золя кажется, что Бальзак отступал от подлинно научного изображения общества, поскольку он стремился к широким выводам и обобщениям. Золя не намерен этого делать: "Мое произведение будет менее социальным, чем научным... Я не хочу, как Бальзак, принимать решения о делах человеческих, быть политиком, философом, моралистом. Я удовлетворюсь тем, что останусь ученым..."

Противопоставление социального и научного, отказ от обобщений и выводов, декларированный в этой заметке Золя, сразу же показывают, куда будет расти новая ветвь французского реализма. Корни натуралистического описания действительности здесь обнажены.

Таким образом, в программной заметке "Различие между Бальзаком и мною" намечена проходящая сквозь все творчество Золя линия, подчеркивающая преемственность натурализма, являющегося "формулой целого века", с прошлым французской литературы. В этом проявляется глубокая проницательность Золя, осознающего необходимость двигаться по пути, проложенному Бальзаком, и, с другой стороны, его ограниченность, боязнь обобщений свидетельствовала о том, что философское богатство творчества Бальзака становилось уже недосягаемой для французской литературы высотой.

Наделавшая так много шума теория экспериментального романа возникла гораздо позже. В семидесятых годах в "Вестнике Европы" была опубликована серия статей, впоследствии вошедших в книгу "Экспериментальный роман". Эта книга построена на сближении теоретических выводов французского естествоиспытателя Клода Бернара, с работами которого Золя незадолго до этого познакомился, и проблем современной эстетики. Здесь мы находим в развернутом изложении основные мысли подготовительных работ к "Ругон-Маккарам". Золя выступает против "идеалистов", под которыми он подразумевает противников реалистического направления и которых он считает неспособными показать правду действительности, за "натуралистов", которые ставят своей целью быть беспощадно правдивыми.

Пафос научности, которым проникнута эстетическая теория Золя, имеет свои сильные и слабые стороны: стремление подойти к действительности во всеоружии данных современного естествознания было прогрессивным, многообещающим решением, но закономерности, переносимые из области естественных наук в область общественных явлений, утрачивали всю свою научность. Рассуждая о том, что экспериментальный метод позволяет писателю с небывалой глубиной проникнуть в недра действительности, Золя на деле приходит к своей концепции "физиологического человека", над которым навис рок все предопределяющей наследственности. Таким путем Золя шел к той самой ущербности в понимании человека, которая мешала натуралистам проникать в глубины действительности и многие их произведения, особенно произведения второстепенных натуралистов, превратила в очень специфические исследования на тему о "человеке-звере".

Здесь Золя очень близко соприкасался с позитивистскими взглядами Тэна, с которым он впоследствии резко разошелся, увидев, что Тэн был обозленным и последовательным сторонником реакции.

Одним из основных положений "экспериментальной" эстетической теории является вывод, что "социальный круговорот равнозначен биологическому" Это позитивистское положение, взятое у Огюста Конта и не содержащее в себе ни капли научности, весьма привлекало автора "Экспериментального романа", казалось ему делающим эпоху открытием.

В свете подобной антинаучной концепции натуралисты, конечно, не могли достигнуть той цели -- пойти дальше Бальзака, -- которую Золя ставил перед французской литературой.

Выражением крайней ограниченности натуралистической теории был и настойчиво подчеркиваемый Золя тезис, что подлинная научность художественного творчества означает -- "никогда не интересоваться причинами и говорить только о фактах". Этой боязнью синтеза проникнута вся теория "Экспериментального романа", и в этом пункте различие между Бальзаком и Золя приобретает значение исторического водораздела между подъемом и спадом французского реализма.

При переводе на более обыденный язык эта боязнь синтеза означает боязнь политики, проповедь невмешательства художника в общественную борьбу, на чем яростно настаивает Золи.

Все это кричащие слабости и идейные пороки натуралистической теории. И наряду с этим в "Экспериментальном романе" мы находим много в высшей степени привлекательных и прогрессивных положений.

Очень часто эти положения вступают в прямое противоречие с тем, что утверждается в других местах. Тот самый автор, который призывал "не интересоваться причинами", пишет: "Мы ищем причины социального зла, мы анатомируем классы и индивидуальности, чтобы объяснить то, что происходит в обществе и в человеке". Это очень важное заявление надо поставить рядом с обещанием "разрешить постепенно все проблемы социализма" и самоотверженно служить делу социальной справедливости.

Таким образом, у автора "Экспериментального романа" были далеко идущие намерения.

Привлекает в этом эстетическом манифесте натурализма отвращение к литературным белоручкам, которые брезгуют грубой действительностью, но зато "придают преувеличенное значение форме". Привлекает и убежденность в том, что обновление, за которое борются натуралисты, выведет французский роман из того застоя, в котором он находится.

Еще в одной из литературных заметок, относящихся к 1872 году ("Перечитывая Бальзака"), Золя признавал несомненным, что "роман находится в состоянии агонии". Теперь он широко развивает эту мысль и предлагает путь спасения.

Вся история творчества Золя будет стоять под знаком несоответствия между реалистическим направлением его художественного творчества и реакционными сторонами той эстетической теории, которую он провозглашает в "Экспериментальном романе" и в более поздних статьях, посвященных вопросам современной эстетики. В этом находим мы особенно обостренное выражение глубоких противоречий его творчества.


## V


Золя недаром воспринимался в России как противник и обличитель буржуазного общества. В этом проявлялась большая проницательность демократической критики и читателей. Если бы "Ругон-Маккары" развивались в полном соответствии с концепцией "Экспериментального романа", то они никогда бы не получили того художественного значения, которое по праву принадлежит им в истории французской и мировой литературы, и не привлекли бы к себе того огромного внимания, которым это произведение пользуется до сих пор.

В одном из монологов доктора Паскаля в заключающем серию одноименном романе есть такие слова: "Чего здесь только нет! Страницы истории: империя, возникшая на крови, вначале опьяняющаяся наслаждениями, властная до жестокости, покоряющая мятежные города и затем медленно клонящаяся к хаосу, рухнувшая и утонувшая в крови, в таком море крови, что в нем едва не захлебнулась вся нация... Тут и социальные зарисовки: мелкая и крупная торговля, проституция, преступления, земельный вопрос, деньги, буржуазия, народ, -- тот, что гниет в трущобах предместий и восстает в крупных промышленных центрах, -- весь этот возрастающий натиск победительного социализма, беременного новой эрой".

Этот итог, который сам Золя подводит своему огромному произведению, конечно, нельзя согласовать с теми рецептами научности, которые излагались в его теоретических выступлениях. И хотя натуралистические схемы, конечно, оказали неизгладимое влияние на это произведение, но все же они не смогли восторжествовать в нем. И сила "Ругон-Маккаров" заключается в том, что это -- широко развернутая, всеобъемлющая картина социальной действительности в определенную историческую эпоху. Сопоставление этой картины с картиной, нарисованной Бальзаком, напрашивается само собою. От него нельзя отстраниться, и, как правильно отмечает Ги Робер, основной вывод этого сопоставления заключается в том, что Бальзак изображал буржуазное общество в тот момент, когда оно шло в гору, а Золя изображает его в момент начавшегося падения. Таким образом, "Ругон-Маккары" представляют собой историческое продолжение "Человеческой комедии".

В двадцати романах этой серии Золя обличает преступления буржуазии. Говорить о буржуазии -- "это значит составлять самый сокрушительный обвинительный акт, который только можно предъявить французскому обществу", -- пишет он в подготовительных заметках к роману "Накипь". Он разоблачает господство буржуазии, как отвратительную "апологию порока". Он разоблачает ханжество буржуазии, которая превратила общественную и частную жизнь в чудовищную комедию лицемерия.

И наряду с этим в "Ругон-Маккарах", а также в статьях Золя мы встречаем очень часто прямую идеализацию денег и капиталистического предпринимательства. Это кричащее противоречие между обличительной стороной "Ругон-Маккаров", доходящей до крайнего предела, и идейной беспомощностью, отягощенностью мелкобуржуазными предрассудками, неспособностью подняться до осуждения капиталистического строя жизни является характернейшей особенностью всех частей этого многопланового произведения.

Несмотря на это, можно с полным основанием говорить о том, что "Ругон-Маккары" представляют собою явление современного эпоса. Эпичность сказывается в том, что социальные мотивы занимают в них важнейшее место и в большинстве случаев доминируют. Как отмечает Жан Фревиль [Jean Fréville, Zola semeur d'oxages, Paris, 1952.], современный читатель может легко заметить, что такие произведения серии, являющиеся ее вершинами, как "Дамское счастье", "Жерминаль", "Земля", "Разгром", более или менее свободны от гнета натуралистической схемы, от тех предрассудков биологического детерминизма, которые явились причиной того, что некоторые романы серии никогда не получали того резонанса, которого ожидал от них автор, и утратили в наше время все свое значение.

Как пример можно привести роман "Человек-зверь", в котором подчинение биологическому "року" доходит до того, что действительность предстает перед читателем в совершенно искаженном виде.

Однако вся эпопея складывается в целостное единство благодаря тому, что отдельные ее звенья связаны общностью социально-исторической атмосферы и всесторонне охватывают очень важную и сложную эпоху французской действительности. "Ругон-Маккары" отличаются огромной широтой эпического изображения. Многогранность, острота социального видения, благодаря которой вводятся в поле зрения новые стороны действительности, дотоле остававшиеся в тени, производили и производят неизгладимое впечатление. Эта внушительная победа реализма была одержана наперекор натуралистическим тенденциям, которые грозили измельчить весь огромный замысел.

"Ругон-Маккары" были встречены озлобленными преследованиями критики. Автору пришлось выдержать столько клеветы и самых отвратительных инсинуаций, что надо отдать должное его стойкости и мужеству.

На всем протяжении своей творческой деятельности Золя подвергался клеветническим обвинениям в цинизме и безнравственности. Это было свидетельством отвратительного лицемерия буржуазного общества: Золя травили за социальные разоблачения, которые были заключены в его произведениях. Он был художником высокой морали, самоотверженно преданным своему долгу. И то, что именно такого художника буржуазная критика пыталась превратить в растлителя нравственности, свидетельствует о том, до какой низости может доходить буржуазное общество, когда идет дело о расправе с писателем, посягающим на священные устои капитализма.

Золя великолепно знал цену нравственным устоям буржуазии. В бичующей, полной сарказма статье "О моральности в литературе" (1881) он показал, какая мерзость скрывается за старательно оберегаемым фасадом буржуазной благопристойности и что имеет в виду буржуазная критика, насквозь пропитанная цинизмом и лживостью, когда она поносит натуралистов за "непристойность" их произведений.

"Право же, мы погибаем от тартюфства".

Ханжеская литература, "спекулирующая добродетелью" с тем же цинизмом, как она "спекулирует пороком", является издевательством над подлинной французской литературой, которая дала миру Рабле и Бальзака. Давая бой этим "импотентам и лицемерам", Золя разоблачает их страх перед истиной: все они нападают на произведения натуралистов только потому, что эти произведения правдивы.

И Золя с гордостью говорит о той большой литературе, которая будет "жить в веках" и служить которой считают своим долгом натуралисты, изображающие действительность с "точностью документа".

"И пусть импотенты и лицемеры глумятся над ними и над их произведениями, поливают грязью, отрицают их. Все равна камень за камнем они воздвигают памятник, и настанет день, когда, созерцая это горделивое сооружение, потомки поймут логику их величия и склонят свои головы в восхищении".

Писатель вынужден был апеллировать к будущему.

Наиболее существенной чертой "Ругон-Маккаров", делающей это произведение эпическим, является невиданно смелое и широкое изображение народной жизни.

Особую, исключительно важную, полную глубокого интереса область этой Широко распахнутой серии составляют романы "Западня" (1877), "Жерминаль" (1885) и "Земля" (1887). До Золя никто из французских писателей с такой глубиной не изображал жизнь трудящихся. И если в "Западне" были показаны отсталые слои, где свирепствует бич алкоголизма, то в "Жерминале" картина жизни углекопов имеет гораздо более важное значение. Это не только царство нищеты, но и огромный резервуар накапливающегося народного гнева. Углекопы поднимаются, чтобы добиться лучшей доли.

Давно уже установлено, что в "Жерминале" скрупулезно точный автор сознательно идет на отступление от хронологии с той целью, чтобы приблизить события вплотную к современности. Забастовка, изображаемая в романе, это -- грозное событие восьмидесятых годов, а время действия романа -- шестидесятые годы. Автор идет на резкий временной сдвиг, чтобы подчеркнуть особое значение, особую остроту изображаемого им социального столкновения.

В трагической схватке между трудом и капиталом, которую Золя изображает, он уже не остерегается, что погрешит против научности реалистического описания, если открыто и прямо выскажет свою горячую симпатию угнетенным. В этом романе, который он сам называет социалистическим, завязывается главный узел всей эпопеи. Здесь сталкиваются два мира в смертельной схватке.

Золя не был в состоянии сделать все выводы из того огромного социального конфликта, к изображению которого он подошел вплотную. Этому мешали и натуралистическая предвзятость, которая в той или иной мере продолжала сказываться, и политическая наивность автора, его отрешенность от социалистического движения. При всем этом "Жерминаль" был огромным открытием, которое сделал Золя, и этот роман принадлежит к числу вершин эпопеи "Ругон-Маккары".

В двадцатых годах было впервые опубликовано интереснейшее письмо Анри Сеару, в ответ на критическую статью о "Жерминале", которую тот поместил в петербургской газете "Слово". Золя рассказывает о том, как много нового дала ему работа над романом о рабочих и их восстании против капитала. Говоря об Этьене, он замечает, как важно было показать "голову рабочего, постепенно наполняющуюся социалистическими идеями". Он говорит даже, как сама действительность влекла его к поэтическим "преувеличениям правды", чтобы выразить всю ее значительность. "Несомненно, что я преувеличиваю, но я преувеличиваю не так, как Бальзак, так же как Бальзак преувеличивает иначе, чем Гюго... Я склонен к гипертрофии правдивой детали, это прыжок к звездам с трамплина точного наблюдения. Правда поднимается на своих крыльях до высот символа".

Нет никакого сомнения в том, что концепция реализма, заключенная в этих словах, очень далека от схематики "Экспериментального романа", уже осознававшейся как пройденный этап.

Генрих Манн очень верно говорит, что Золя изображал в своих романах "народ, которому предстоит великий день", что "поэзия существует для Золя только в "низах"". Генрих Манн считает важнейшей и определяющей особенностью творчества Золя то, что "идеальный образ народа, настоящего человечества" сопровождает этого писателя "через весь его труд, вплоть до самых безнадежных картин действительности".

Именно то, что Золя показал народ в крупнейших звеньях серии "Ругон-Маккары", послужило цементирующим началом для всей серии. Ее эпичность заключена во всеобъемлющем охвате социальной действительности, в исторической перспективе, в которой взята вся предстающая перед нами картина, в правильном понимании, что является самым существенным в изображаемой действительности.

В замечательном обращении "К молодежи", входящем в состав сборника "Новая кампания" (1897), Золя пишет, что "все человечество находится в состоянии преобразования". Можно назвать это ключом ко всему тому, что показано в "Ругон-Маккарах". Чем дальше развертывалось огромное произведение, тем шире, резче и беспощаднее становилась критика буржуазии, как силы, препятствующей социальному прогрессу, и тем большее место занимало изображение народа, как той новой силы, которой предстоит будущее.

Глубокий реализм картин французской жизни проявляется в романах серии там, где удается преодолеть препятствия натуралистической схемы. Но сама ничем не прикрываемая противоречивость этого огромного произведения, может быть, подчеркивает именно то, что старое и новое находятся в ней в состоянии непрекращающейся борьбы.

В "Ругон-Маккарах" сосредоточен колоссальный опыт реалистического изображения французской жизни. Право на реалистическое изображение действительности Золя приходится отстаивать, выдерживая ожесточенное сопротивление декадентов всех мастей. И Золя ведет это сражение с литературным распадом, с "набальзамированной литературой", как он выражается, с той уверенностью в правоте своего дела, которая отличает его боевые выступления.

Обращение "К молодежи", исполненное гнева и горечи, поскольку приходится говорить о разрыве с молодежью, прельстившейся декадентскими ухищрениями и отказывающейся от реализма, представляет эстетическую программу на новом этапе борьбы за реалистическую литературу. "Нарочитой затемненности" декадентов здесь противопоставляется "ясность, прозрачность, простота" реализма. Золя заявляет о "мучительном интересе", с которым он относится к народной массе, где "столько горя и мужества, жалости и сострадания к человеку, что великий художник может без конца изображать это, не исчерпав ни сердца своего, ни ума". Золя утверждает, что подлинной литературой является только литература, связанная с жизнью народа, а отворачивающаяся от народа декадент-типа, "уже дошедшая до мистицизма, сатанизма, оккультизма, культа дьявола", представляет явление отвратительной "извращенности". Это -- "смертельная опасность для общества".

"Все мое существо восстает против тупого пессимизма, постыдного бессилия!.." -- восклицает Золя.

Статья "К молодежи" очень интересна в том отношении, что она показывает, как далеко переместилась со времен "Экспериментального романа" эстетическая позиция, которую занимает Золя: борьба с успевшей сложиться за истекший период разномастной декадентской литературой имеет неизмеримо большую остроту и неизмеримо большее политическое значение, чем тот спор натуралистов с пережитками романтизма, которым руководил молодой Золя.

Теперь времена изменились, и автор "Ругон-Маккаров" вовсе не склонен оставаться на старых рубежах, не обращая внимания на ход событий. Он решительно устремляется вперед.


## VI


Неизбежность социалистических выводов становится все более очевидной по мере того, как все дальше развертывается повествование о семье Ругон-Маккаров. Сам Золя все чаще говорит об этом: "Я располагаю всеми необходимыми документами для социалистического романа" (письмо Эдуарду Роду, 1884). "Я хочу поставить социальную проблему собственности... и каждый раз, когда я изучаю эту проблему, я наталкиваюсь на социализм" (письмо Ван-Сантен Кольфу, 1886).

Это очевидно и со стороны. И, конечно, Шарль Пеги выражал широко распространенное мнение, когда он говорил: "Если социалист, подобный Золя, не является революционером -- это большая непоследовательность. Но если революционер, как Золя, не становится социалистом -- это большая бесполезность". Однако столь назревший переход к социализму задерживается из-за крайней неопределенности представлений Золя о социализме.

Эрнест Сейер говорит о "социальном мистицизме" Золя, что до известной степени соответствует положению вещей, поскольку художник, во всем с такой страстностью добивавшийся ясности, именно в решающем вопросе своего творчества остается в тумане мелкобуржуазных иллюзий и предрассудков.

Казалось бы, Золя покончил с буржуазией, решительно осудив этот класс, ставший препятствием, которое тормозит национальное историческое развитие. "Буржуазия, пишет он, -- предает свое революционное прошлое, чтобы спасти свои капиталистические привилегии и остаться господствующим классом. Захватив власть, она не хочет передать ее народу. Она останавливается. Она объединяется с реакцией, с клерикализмом, с милитаризмом. Я должен выдвинуть основную, решающую идею, что буржуазия закончила свою роль, что она перешла к реакции, чтобы сохранить свою власть и свои богатства, и что вся надежда -- в энергии народа".

Это, казалось бы, очень ясный итог того всестороннего я глубочайшего исследования французской действительности, которое было предпринято в "Ругон-Маккарах". И все же Золя не приходит к революционной окраске этого уничтожающего буржуазию вывода.

Впрочем, характер творчества Золя после завершения "Ругон-Маккаров" изменяется, и в тех двух сериях, которые последовали за этим основным произведением, возникает много совершенно новых для Золя моментов.

Приступая к работе над серией "Три города", Золя вступает в область широкого синтеза явлений современной французской действительности. Совершенно очевидна несовместимость подобного замысла со всем строем эстетики "экспериментального романа", теперь он уже не страшится выводов.

За "Лурдом" (1894), наносящим удар по системе обмана католической церкви, последовал "Рим" (1896), где Золя продолжал атаку на католическую церковь и где с такой убедительностью показан Рим как центр католической реакции, как воплощение стремившихся сохранить свое влияние реакционных сил, уже осужденных историей.

Для того чтобы состарить этот обвинительный акт против Рима, Золя собрал колоссальное количество улик, стремясь сделать свои аргументы неотразимо убедительными. Оставшиеся неопубликованными при жизни автора обширные наброски, обнаруженные среди подготовительных материалов к серии "Города": "Наука и католицизм" и "Был ли Рим когда-нибудь христианским?" -- свидетельствуют о том, как глубоко, во всех тончайших оттенках знал Золя предмет своего литературного изображения. Его воинствующая критика католической церкви была вооружена безупречным знанием вопроса.

Третьим и последним "городом" был "Париж" (1898). В этим произведении Золя хотел показать могущество современного знания, противопоставить католическому невежеству современное научное мышление и, наконец, показать, что в современном Париже, накапливаясь под коркой спокойной внешности, бурлят революционные силы будущего. Так ставить вопрос побуждало писателя циническое бесстыдство Третьей республики, которое повсюду заявляло о себе.

Несмотря на то что многое в этом романе весьма привлекательно, в целом он не мог выполнить той задачи, которую ставил перед ним смелый замысел художника.

Жорес очень правильно писал, имея в виду слова ученого Бертеруа, являющегося действующим лицом романа: "Средства науки могут изменить мир в нужную сторону без участия человека-рабочего", что "недостатком, слабостью книга является то, что Золя имеет неопределенное представление о социализме". Если бы он ясно понимал, что "только одно непрестанное и всестороннее воспитание пролетариата способно пробудить в нем сознание его великой исторической роли в подготовке общества будущего", он не мог бы оставить взгляд Бертеруа без критики, разъясняющей его несостоятельность.

Неправильно думать, что "наука одна, без боевого действия масс способна произвести революцию общественного строя... Наука создает возможность новых социальных форм. Но она создает только возможность... Она не может противостоять силе капитализма до тех пор, пока мы не свергнем капитализм".

Ничего нельзя возразить против этих замечаний Жореса, и можно только пожалеть, что художник не извлек из них очень важных для его творчества выводов.

Хотя Золя очень далеко шел в критике капитализма, революционное действие оставалось для него чем-то совершенно неприемлемым и противоестественным.

В предварительных заметках, посвященных "Городам", Золя писал о своем непримиримом отношении к "трем язвам" современного общества: "церкви, казарме, крупной собственности".

Он считал необходимым "уничтожить их, без этого нет республики", "Спасение только в народе... Грядущая революция, которую не надо делать кровавой".

Именно в силу такого отношения к революционному действию, о котором мы говорили, намерения Золя далеко по полностью осуществлялись в написанных им романах, и это накладывало отпечаток на характер тех обобщений, которые даны в "Городах": эти произведения не поднимаются до уровня революционных, социалистических романов, хотя Золя идет именно в этом направлении.

В этот сложный момент творческих исканий, в этот переходный период Золя переживает глубокую внутреннюю революцию. Это связано с его участием в деле Дрейфуса.

13 января 1898 года он опубликовал свое знаменитое "Я обвиняю!.." -- обращение к заправилам Третьей республики. Писатель, который не считал для себя целесообразным участвовать в политической борьбе, который не расставался с иллюзией, что возможно глубоко правдивое изображение действительности, совершенно не связанное со жгучими политическими запросами современности, был вынужден прямо и резко вмешаться в политику.

Это был очень острый момент в истории Франции, когда силы реакции готовы были уничтожить демократические завоевания французского народа. В защиту Дрейфуса выступили многие писатели и в том числе Ростан, Прево, Сарду, Анатоль Франс, многие ученые -- Олар, Пенлеве, Лависс, Реклю и другие, а также деятели искусства -- Моне, Режан, Сара Бернар. На стороне черносотенной реакции оказались Жюль Леметр, Брюнетьер, Бурже, Баррес. Вся литература переживала период крайнего политического возбуждения.

"Дело Дрейфуса, взбудоражившее Францию в годы моей молодости, потрясло меня и вырвало из состояния индивидуалистической инертности", -- пишет Анри Барбюс об этом времени, когда передовые французские писатели, ученые, художники, артисты с такой остротой ощутили свою ответственность за судьбы демократии.

Не остался в стороне от этого движения и Золя. Он бросился в схватку со свойственной ему энергией.

Обстановка была весьма неблагоприятной: Золя не получил поддержки со стороны тех сил, на которые он прежде всего мог рассчитывать, -- со стороны социалистического движения, которое по разным причинам занимало частью сектантскую, частью оппортунистическую позицию. Тем не менее Золя повел решительное наступление.

В книге "Истина шествует" (1901) собраны его выступления в годы его участия в дрейфусарском движении. Это -- великолепная публицистика, в основе которой лежит весь тот опыт исследования буржуазной действительности, который накопил художник-реалист. Особенность этой остро отточенной и наносящей прямые удары публицистики Золя заключается в том, что она продолжает ранее написанные им романы и делает те уничтожающие выводы по адресу буржуазного общества, которые в романах не были сделаны.

Золя выступает как представитель масс, как народный трибун. "У меня только одна страсть -- страсть к свету. Я действую от имени человечества, которое столько страдало и имеет право на счастье!" -- эти слова могут быть поставлены эпиграфом ко всему, что писал в эти годы Золя.

Реакция травила и преследовала честного писателя, против него был инсценирован судебный процесс, и Золя должен был бежать в Англию, где он провел почти целый год.

Существует интересный документ -- рассказ Жореса о том, как он посетил Золя, жившего тогда в окрестностях Лондона под фамилией Паскаль. Вспоминая беседу, которую они вели, Жорес пишет, что на него произвели глубокое впечатление "слона, в которых был виден и писатель прошлого, и писатель будущего -- Золя, который описал вчерашний день, и Золя, который мечтал о завтрашнем дне".

"Он поднял занавеску на окне и, разглядывая маленькие дома английских чиновников, сказал:

-- Чиновник каждое утро в один и тот же час отправляется на службу, каждый вечер в один и тот же час он возвращается домой. Я хотел все знать о том, что с ним происходит в этот промежуток времени.

В этом был весь Золя прошлого.

Потом он сказал мне, показывая начатую работу:

-- Думаю, что следствием кризиса, который я переживаю и который доставляет мне страдания, будет обновление умов и люди с большей уверенностью продолжат поиски справедливости и истины. Я чувствую, что восходят новые светила" [Léon. Deffoux et Emile Zavie, Le groupe de Médan, Paris.].

Когда мы сегодня перечитываем документы, собранные в книге "Истина шествует", нас не покидает это чутко отраженное в рассказе Жореса ощущение глубоких перемен, совершавшихся в сознании художника.

Дело Дрейфуса обострило отношение Золя к буржуазной Франции. Приведем хотя бы возмущенное "Письмо в сенат" (1901), в котором Золя клеймит реакцию, пытающуюся замести следы и трусливо избежать серьезных выводов из того социального потрясения, которое произведено было делом Дрейфуса. Он прямо говорит в письме, что этой встряской "все старью устои расшатаны" и в результате "обнаружилось, что старое социальное здание насквозь прогнило и остается помочь ему окончательно рухнуть". Он заявляет, что, таким образом, сдвиги в общественном сознании, происшедшие под влиянием "Дела", "послужили будущему, послужили чистоте и здоровью Франции завтрашнего дня".

Золя разоблачает лицемерие господствующего класса, стремящегося снова обмануть Францию и усыпить бдительность тех, кто поднялся на защиту социальной справедливости. Золя требует, чтобы сделаны были все надлежащие выводы из событий, показавших, как мало было республиканского в Третьей республике. Он требует, чтобы "болезнь была излечена".

Однако даже в этот момент Золя не расстается с иллюзией социального мира.

В статье "Правосудие", напечатанной в "Орор" 5 июня 1899 года, в день, когда Золя вернулся из изгнания, сказаны беспощадные слова по адресу буржуазной Франции, пытавшейся посадить в тюрьму писателя за то, что он имел мужество говорить правду. Золя напоминает о том, что "страна разделилась на два лагеря: с одной стороны, реакционные силы прошлого; с другой, люди высокой сознательности, поборники истины и справедливости, силы, устремленные к будущему". Он непримиримо относится к опозорившему себя преступлениями реакционному лагерю.

Золя выступает как неутомимый "рабочий" (его слово) лагеря социальной справедливости. Но он крайне неясно представляет себе программу предстоящей борьбы, возлагая надежды на отвлеченную мечту о будущем.

"За работу, за работу пером, словом, действием! За работу во имя прогресса и освобождения! Это будет завершение 89-го года, мирная революция умов и сердец, демократия солидарности, раскрепощенная от воздействия дурных сил и базирующаяся наконец-то на законе труда, который предусматривает справедливое распределение богатств".

Высокое красноречие этой программы "мирной революции" прямо пропорционально ее беспочвенности.

Барбюс очень правильно говорит о том, что Золя "усваивает себе род "утопического" социализма -- социализм романтический, несколько трусливый и туманный, по существу компромисс между социализмом и гуманитаризмом". Поэтому мы не должны преувеличивать значение слова "революционеры" в такой программной фразе, которой Золя предваряет свое возвращение к творчеству после "Дела": "С одной стороны -- консерваторы, люди прошлого, с другой стороны -- люди будущего, революционеры",  -- пишет Золя. В заключительной части "Я обвиняю!.." он также писал о том, что придает своему выступлению революционный смысл: "Мой поступок представляет революционный способ добиться того, чтобы произошел взрыв истины и правосудия!"

Но все это были чисто утопические и вполне отвлеченные заявления.

Несомненно, что участие Золя в деле Дрейфуса было неизбежным и естественным выводом из всего его творчества. Вступление Золя на путь политической борьбы, как бы долго оно ни задерживалось в прошлом, было закономерностью. И Арагон в своей статье "Актуальность Эмиля Золя" (1946) мог всесторонне обосновать вывод, имеющий очень большое значение для истории французской литературы: "защищать Золя-дрейфусара -- это значит защищать весь его творческий путь, все развитие его мысли".

Возвращаясь снова к художественному творчеству, Золя приступает к тетралогии, которую ему не удалось довести до конца, -- это "Четыре евангелия", в которых писатель стремится изложить свой взгляд на будущее человечества. Это -- социалистические евангелия, но вся противоречивость отношения Золя к социализму, вытекающая из того, что он пытается представить себе социализм без социальной революции, сказывается в этих высокогуманных и высокоморальных произведениях.

Как автор "Евангелий", Золя входит в "сферу гипотез", по меткому замечанию Барбюса. Если бы эти гипотезы были прямо связаны с борьбой пролетариата, если бы на них оказывала влияние идеология марксизма, они, несомненно, получили бы другое направление, и последние романы Золя, романы-обобщения, стали бы гораздо более цельными, глубокими и ясными произведениями.

Но марксизма Золя не знал, от социалистического движения рабочего класса был далек, и основой его социалистического мировоззрения стали взгляды утопистов, в частности фурьеристские взгляды, которые при всем своем историческом значении приобретали в конце XIX столетия реакционный характер, когда в порядке дня уже стояли проблемы социальной революции. Отсюда неизбежная противоречивость "Евангелий", отсюда относительно малая художественная убедительность этих произведений.

Золя сам так пишет о своем последнем произведении: "Четыре евангелия представляют естественное завершение всего моего творчества, следствие долгого исследования действительности, продолженного в будущее; лирическое стремление выразить мою любовь к силе и здоровью, к плодородию и труду, мою потребность в истине и справедливости выражено в этой вспышке. Я открываю будущий век. Все это основывается на знании. Все это должно быть пронизано добротой, нежностью, восхитительным цветением, пронзительным криком, сверканьем". [Denise Le Blond-Zola, Emile Zola raconté par sa fille, Paris, 1931.]

Хотя эта поэтическая программа и не осуществлена в "Евангелиях" с той силой убедительности и с той идейной и художественной яркостью, как того страстно хотел автор, значение этих утопий Золя очень велико. От страха перед гипотезами великий писатель переходит к поэзии гипотез, и это делает последние произведения Золя итогом всего его творчества.

Конечно, Жорес был не прав, когда, прочитав "Труд", он писал: "Социальная революция нашла наконец своего поэта".

Это была дезориентирующая оценка. Но вместе с тем трудно переоценить значение этого произведения, как смелый, хотя и не увенчавшийся успехом поиск социалистического пути для литературы.

В этом отношении именно "Труд" (1901) был особенно импонирующим произведением, возвышающимся и над "Плодовитостью" (1899), которая была написана в Англии, и над "Истиной" (1902), посвященной социально-этическим проблемам, которые подняли дело Дрейфуса. Четвертое евангелие -- "Справедливость" -- не было закончено.

Насколько широкие перспективы открывались в последние годы, свидетельствует оставшаяся неопубликованной при жизни Золя рукопись "О войне" (1900), в которой была дана необычайно проницательная и глубокая характеристика буржуазного общества в эпоху империализма. Он осознает неразрывную связь между капитализмом и войной, приводя в пример бушевавшую тогда Англо-бурскую войну и высказывая свое горячее сочувствие защищавшим свою независимость бурам, и показывает преступность капитализма, не останавливающегося ни перед какими зверствами. Он обличает Францию, захлестываемую духом милитаризма ("Она считается демократией и республикой. Но я знаю, что республика превратилась в этикетку, а демократия у нас -- с монархической и клерикальной начинкой..."). Он предостерегает человечество, указывая на то, что "в Соединенных Штатах распространяется милитаристская отрава", что Англия "охвачена все возрастающим страстным стремлением вооружаться".

Золя видит повсюду "угрожающие симптомы" назревающей войны. И он отдает себе отчет в том, что "этот кризис безумия грозит уничтожить Европу".

Противопоставить же всему этому он может только утопию.

Увлеченно говорит Золя о том, что в "обществе будущего", во имя которого он хотел бы работать, войны никогда не будет, что "социалистическое движение", которое неизбежно будет все распространяться в мире, и предстоящая "реорганизация труда, которая явится великим событием нового века", создадут условия, когда война станет невозможна.

"Великая битва развертывается в наше время между наемным трудом и капиталом. Я убежден, что мы являемся свидетелями такой же решающей социальной трансформации, какой в древнем мире был переход от рабства к наемному труду. Потрясения, которые повлек за собою этот период, были причиной падения Римской империи".

В представлении Золя возникновение "общества будущего" неизменно ассоциируется с крахом буржуазного строя -- это лейтмотив всего, что он пишет в свои последние годы.

Исключительный интерес представляют замечания Золя о новейшей литературе империалистической эпохи, о киплинговском ее направлении, уродующем человеческое сознание, воспитывающем в людях жестокость и инстинкт угнетателей.

Замечательная статья "О войне" показывает, насколько современным всегда был Золя, как чутко он воспринимал события новой эпохи, которая развертывалась на его глазах.


## VII


Золя был пролагателем новых путей во всемирной литературе. Вот почему особенно хорошо писали о нем писатели, испытавшие на себе глубокое воздействие его идейных и творческих исканий. Анатоль Франс, Генрих Манн, Анри Барбюс, Арагон проникновенно воссоздают облик Золя, показывают огромное значение его примера для всего последующего развития всемирной литературы. И реалистическая устремленность его творчества, и то соединение художественного творчества с борьбой общественных идеалов, то соединение творчества с действием, которое остается недоступным для многих честных писателей буржуазного мира, -- это драгоценнейший опыт, который очень актуален сегодня.

В этом смысле два итога его жизни: один -- выход из состояния созерцательной пассивности и обращение к борьбе в годы дела Дрейфуса, и другой итог -- обращение к социализму в его последних произведениях, -- имеют огромное значение для современной литературы.

Передовые реалисты XX века последовали примеру Золя.

Анатоль Франс произнес на похоронах Золя знаменитую речь, в которой было определено историческое место Золя во французской и мировой литературе.

Это был писатель, который "нападал на общественное зло повсюду, где бы он его ни находил", но он был не только беспощадным обличителем буржуазного общества, "он предугадывал и предвидел новое, лучшее общество".

Говоря о "грандиозных творениях" Золя и о "великом подвиге" его жизни, Анатоль Франс назвал свершения Золя "этапом в сознании человечества".

Анатоль Франс, который долгое время не понимал исканий Золя и не раз жестоко нападал на него, например после появления в свет романа "Земля", -- в годы дела Дрейфуса резко изменил свое отношение к автору "Ругон-Маккаров". Они стали соратниками. В последний период творчество Франса испытало могучее воздействие Золя.

Мы уже ссылались на великолепную работу Генриха Манна "Золя", в которой с такой убедительностью показано новое в творчестве писателя, который смело пошел на штурм буржуазного общества и смело связал творчество с народной жизнью.

Генрих Манн показывает огромную целеустремленность творчества Золя: "Никто не представил содержания его эпохи на такой прочной жизненной основе, как он". Реализм Золя противостоял всем и всяческим формам декадентства: "Литературное эстетство было и здесь предвестником политической порочности".

В годы дела Дрейфуса "на него прежде всего взирали пароды, наблюдавшие за моральными боями во Франции с таким волнением, словно это их собственные бои, только сами они на них не решились. Его поступок, как книга с его именем на титульном листе, принадлежал миллионам".

В этот исторический момент, в этот "час окончательной проверки" особенно наглядно предстало перед всем миром непреходящее значение творчества и борьбы Золя, и Генрих Манн очень ярко, очень ясно показывает это.

Мы ссылались и на подчеркнуто актуальную книгу Барбюса, в которой Золя представлен в своих смелых творческих исканиях и в мучительных заблуждениях своих как предшественник передовой литературы нашего времени. "Творчество и пример Золя" -- называлась речь, которую Барбюс произнес в 1919 году в Медане, как автор "Огня", получившего Гонкуровскую премию.

Мы говорили и о статье Арагона "Актуальность Эмиля Золя", в которой, как и в книге Барбюса, Золя рассматривается как писатель, соединивший беспощадность реализма с мужеством политического действия, чем он так родствен современной литературе.

Эти суждения крупнейших писателей нашего времени, являющиеся тоже формой исторической "проверки", показывают, какое значение имело творчество Золя и какие перспективы будущего открылись в нем.

Можно указать и пример, когда современный писатель попытался написать книгу о Золя, оставив в стороне самое главное о нем. Это книга Агнуса Вильсона, потерпевшего жестокое поражение. Испытывая, видимо, неприязнь к той социальной проблематике, вне которой нельзя себе представить подобного художника, Агнус Вильсон, довольно известный современный английский писатель, сделал попытку истолковать все творчество Золя исходя из фрейдистских канонов. Можно было заранее сказать, что это могло привести только к искажению правды. И действительно так случилось. Агнус Вильсон сосредоточил внимание на некоторых особенностях интимной биографии Золя, в частности на его любви к Жанне Розро, и отсюда постарался вывести все, вплоть до участия Золя в дело Дрейфуса или его обращения к социализму.

Столь неверное представление об авторе "Ругон-Маккаров", "Городов" и "Евангелий" свидетельствует о том, что для определенного слоя современных писателей капиталистического мира недоступно самое высокое, что есть в духовном наследстве Золя. Нет никакого сомнения в том, что правда не на стороне Агнуса Вильсона, а на стороне Анатоля Франса, Генриха Manna, Барбюса, Арагона и других передовых современных писателей, раскрывающих великие творческие дерзания Золя во всем их значении и столь убедительно свидетельствующих, что и сегодня Золя идет в ногу с передовыми литераторами мира, борющимися за те уже ставшие близкими цели, которые ему представлялись еще в затуманенных далях будущего.

Творчество Золя -- это живое, жгучее, поучительное, нужное народам наших дней творчество.


----------------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Золя Эмиль. Собрание сочинений в 26-ти томах. Том 1: Сказки Нинон. Исповедь Клода. Завет умершей. Тереза Ракен. Новеллы и романы. -- Москва: Гос. издательство худ. литературы, 1961.