# Граммофон веков

Ефим Давидович Зозуля

## Ефим Зозуля


## Граммофон веков


1. КУКС НАКОНЕЦ ДОБИЛСЯ ЦЕЛИ


Едва ли возможно обстоятельно описать вид изобретателя Кукса и обстановку его рабочего кабинета, когда в это счастливое для него утро к нему пришел его старый друг Тилибом.

-- Что с тобой? -- развел руками Тилибом.-- Кукc, посмотри на свои вывороченные ноздри, на поседевшую голову, на красные глаза и дрожащие руки! Взгляни на себя в зеркало! Что с тобой?

-- Я счастлив,-- закрыв глаза, утонул в улыбке Кукc.-- В первый раз в жизни счастлив. Правда, я не спал шестнадцать ночей и совершенно обалдел, но всетаки счастлив. Ты говоришь, что у меня вывернутые ноздри,-- пожалуй, это возможно, так как восемь ночей подряд я нюхал изобретенный мною состав. Но все-таки сегодня я счастлив.

Желчный Тилибом, лукаво усмехаясь, спросил: -- Не закончил ли ты свой замечательный "Граммофон веков"?

-- Ты угадал, Тилибом,-- мягко и беззлобно, как всегда, ответил на колкость ученый.-- Ты угадал, мой друг! Ты, конечно, не поверишь, но сегодня я все-таки победитель. Да, "Граммофон веков" закончен. Совершенно закончен.

Тилибом не только не поверил, он искренно пожалел своего друга. Ему слишком надоела сорокалетняя история этого горемычного изобретения. Сорок лет Кукc работал над утверждением теории, что звуки человеческого голоса и вообще всякие звуки запечатлеваются в виде особых невидимых бугорков на всех неодушевленных предметах, вблизи которых они раздаются. Бугорки эти, по теории Кукса, сохраняются в течение веков, и новые отпечатки звуков ложатся на старые слоями, как наслаиваются пыль, песок и многие вещества в природе.

В доказательство основательности своей теории Кукc обещал изобрести аппарат, который расшифровывал бы наслоения звуков. И этот аппарат -- в соединении с усовершенствованным, усложненным граммофоном -- должен был восстановить слова давно умерших людей, миллиарды слов ушедших поколений...

Задача, поставленная себе Куксом, была столь грандиозна и дерзка, что два короля (Кукc начал работу за десять лет до полного и всеобщего социалистического перезорота в Европе) давали ему субсидию, а третьим королем, более нетерпеливым, он был посажен в тюрьму и только по настоянию королевы, отличавшейся добротой, переведен в сумасшедший дом.

Кукс все-таки не смущался и, освободившись от субсидий, тюрьмы и сумасшедшего дома, продолжал работать над изобретением и, как сможет убедиться читатель, добился-таки своей цели.

"Граммофон веков" был закончен. Кукc не лгал.


2. ИЗУМИТЕЛЬНОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ


По старому лицу Кукса, изрытому годами, трудом и муками гения, продолжала блуждать усталая и счастливая улыбка.

Тилибом стоял неподвижно и чувствовал, что его недоверие тает, как мороженое под весенним солнцем.

В усталой улыбке Кукса было то, что убедительнее фактов и, во всяком случае, слов.

-- Покажи же мне аппарат, Кукс,-- сдался наконец Тилибом.

Но было поздно: Кукc уснул.

Счастливый изобретатель спал тридцать пять часов и проснулся от собственного крика. Ему снилось, что кто-то ломает и топчет его чудесное изобретение.

Он вскочил с глубокого кресла, в котором спал, протер глаза и оглянулся: в кабинете никого не было, и аппарат, на создание которого он потратил почти всю жизнь, стоял с невинным, затаенным и равнодушным видом всякой машины.

Кукc вызвал по телефону Тилибома, и друзья приступили к осмотру и пробе чудесного аппарата.

Кукc необычайно оживился, бегал вокруг "Граммофона веков" и обращался к каждому винтику, как к живому существу.

-- Ты успокоился, наконец,-- погрозил он пальцем какому-то рычажку, похожему на полуоткрытый рот идиота.-- Побежден, брат, а-га! Шестнадцать лет не покорялся, а теперь я тебя завоевал, хе, хе... Теперь тына своем месте... Да, товарищ, терпение и труд все перетрут.

На вид "Граммофон веков" был неприятен: он напоминал гигантского паука, перевитого змеями-трубами.

Из боков его, как мертвые рыбьи морды, неподвижно торчали широкие клещевидные рычаги. Всюду жесткой, небритой щетиной волосатилась черная проволока, а у белой маленькой головки -- верхушки машины с одним синим стеклышком-глазом -- была пристегнута большая и кривая раковина, похожая на ухо.

-- Как тебе нравится? -- потирал от удовольствия руки Кукc.

-- Ничего, занятная штука,-- неопределенно ответил Тилибом.


3. "ГРАММОФОН ВЕКОВ" НА РАБОТЕ


Щупальца, рычаги и трубы аппарата были приспособлены для укладки в ящик-футляр. В ящике "Граммофон веков" имел вид обыкновенного фотографического аппарата и был весьма удобен для переноски.

-- Где начнем? -- спросил Кукс.

-- Где хочешь. Но испробовать надо основательно. Спешить некуда, денег за это не дадут, патент тоже не нужен. Нужно только представить Академии, а для этого не мешает хорошенько испытать его...

Шутки Тилибома не отличались оригинальностью -- денег давно уже не было в употреблении, патентов тоже, и даже остроты на эту тему никого не смешили.

-- Да и хорошо, что нет денег,-- вздохнул Кукc. -- Во всяком случае, лучше, чем получать субсидии от королей и богачей, будь они прокляты, и бывать за это на их празднествах и именинах, толкаться в свите дураков и ничтожеств, поздравлять, улыбаться, унижаться, льстить. Ах, на что ушла моя молодость!.. На какую чепуху!..

-- Ну, нечего, нечего, старик! Ближе к делу. Начнем.

-- В кабинете я уже все выслушал. Вплоть до того, что говорили каменщики, когда складывали стены на постройке.

-- А что они говорили?

-- Судя по темам их бесед, дом этот строился лет за десять до торжества социализма. Прежде всего, они, конечно, сквернословили. Затем двое ссорились из-за партийных разногласий. Потом подрались. Две пощечины звонко восприняты и отчетливо повторяются машиной. Затем постройка, очевидно, долго оставалась недостроенной и служила бойницей, баррикадой или чем-то в этом роде. Машина оглушительно стреляет, кричит, стонет и плачет на разные лады. Я думаю, что лет пять постройка пустовала,-- вероятно, в период революции, гражданских войн и упадка производства,-- потом ее достроили. С песнями достроили, со смехом, с бодрыми звуками охотного, радостного труда... Я слушал звуковую биографию постройки, эту симфонию строящегося дома с огромным интересом... Ну, идем, нам предстоит еще много интересного.

-- Если ты говоришь правду, то поставь аппарат сюда, в твою столовую, я хочу немедленно убедиться. Это слишком уж сказочно,-- засуетился Тилибом. Кабинет ты выслушал, а теперь послушаем столовую.

-- Хорошо.

Кукc принес аппарат, повозился над ним, отошел, сел и пригласил сесть Тилибома.

"Граммофон веков" задрожал, зашипел и начал...

Слова, десятки, сотни, тысячи слов, нанизывались на тоненький металлический, заунывный, бесконечный стон валика...

Будничные слова, разговоры, восклицания, звуки шагов, хлопанье дверей, смех, плач...

Вдруг особенно громкий детский плач.

-- Это моя Надя плачет...-- тихо сказал Кукc.-- По поводу смерти Мани, моей жены... А вот голос покойницы... Узнаешь?..

Тилибом, бледный и взволнованный чудом, встал и слушал с раскрытым ртом. Из раковины машины ровно вылетали слова и фразы: -- Здравствуйте! Садитесь, пожалуйста! Здесь душно. Я открою окно.

-- Мой муж так занят.

-- Всегда, всегда занят.

-- Надя! Надя! Оденься теплей!

Тысячи обыденных слов, фраз. Но оба слушали затаив дыхание.

И вдруг -- крепкий, молодой голос молодого Тилибома: -- Мария Андреевна, Маня, Манечка, я люблю вас! Так люблю! Я не могу видеть этого старого дурака, вашего мужа, этого сумасшедшего... Как мне жаль вас. Маня, я люблю... тебя...

Тилибом закрыл руками лицо.

Кукс смотрел на пол. Машина продолжала вить нескончаемую ленту из слов, фраз -- четких, беспощадных, страшных и невинных. Разных.

В живой стенографии былого нашлось, между прочим, и такое место: -- Кто тут был? Опять этот каналья Тилибом? Как надоела мне его бездарная рожа! Как надоела!

Это говорил Кукc сравнительно недавно...

Пять часов пролетели незаметно. Друзья устали.

Они выслушали многое нелестное о себе, сказанное в разное время устами обоих. Тилибом не раз пытался соблазнить жену друга, но оказалось, что ее соблазняли другие друзья...

Но все это затмили слова людей, раньше живших в доме. И на фоне звуков жизни, горя, радости, смеха и отчаяния маленькими и неважными казались личные обиды или измены.

-- Руку! -- добродушно улыбнулся Кукc, подойдя к Тилибому.-- Видишь, мы стоим друг друга. Но забудем об этом. Все это минувшее. Двадцать лет живем в царстве социализма, а все еще продолжаем быть маленькими, подленькими... Но наши дети уже иные... Твой сын, Тилибом, уже не таков.

-- Да, Кукc, мой сын иной, а следующее поколение будет прекрасно. Уже сейчас, всего за двадцать лет, успел измениться облик будущего человека. Нам, Кукc, будет казаться он несколько странным, но это неизбежно. Будущий человек будет наивнее нас, здоровее, крепче, чище, а главное, счастливее, Кукс... счастливее.

-- Это не все и не совсем так,-- добавил Кукc. -- Новый человек будет умнее нас, несмотря на наивность. Да, друг, просто умнее. Напрасно думаешь, что ты умен с твоим великолепным цинизмом. Цинизм -- это величайшая неразборчивость, смешанная с глубочайшпм равнодушием, а между тем, то и другое происходит только от бессилия, только от слабости. Новому человеку не для чего быть циником. Он будет умным, великодушным и гордым, потому что будет прежде всего сильным. Посмотри, какие сейчас попадаются лица у молодежи, какие чистые глаза, какие цельные натуры сквозят в них, какие отчетливые черты и чуткие души.

-- Да, да,-- радовался Тилибом, что неприятный разговор принял столь неожиданный поворот.-- Новый человек будет прекрасен. И даже мы, старые псы, от одной близости этого нового человека стали лучше и умнее... Если бы твой проклятый "Граммофон веков" разоблачил нас лет двадцать тому назад, разве мы были бы так спокойны?..

Друзья стояли и смотрели на пол, и глубокие черные морщины бороздили их усталые лица. В этих морщинах шел невидимый и великий процесс. Новая мысль, новая жизнь вспахивала старое и искала почвы для новых ростков...

-- Кто знает,-- задумчиво вздохнул Тилибом,-- может быть, для победы над слабостями человека, которые нам казались непобедимыми, вовсе не нужны сотни лет...

-- Конечно, гораздо меньше,-- согласился Кукc.


4. ЛЮДИ СТРЕМИЛИСЬ СТАТЬ ХОРОШИМИ, НО ЖИЗНЬ УЖЕ БЫЛА ПРЕКРАСНА


В 19... году, в десятый год всеевропейского социализма, был проведен закон, по которому не должно было быть ни одной квартиры, ни одного дома, ни одной комнаты без солнца. Тысячи старых, сырых, темных домов были разрушены. К наиболее же крепким приделаны стеклянные крыши и потолки, а в совершенно бессолнечные квартиры и комнаты солнце привлекалось особыми перекидными зеркалами.

И солнце в этом году сияло, как никогда, и, как никогда, освещало и радовало. Город, утопающий в зелени и зеркалах, с аэроплана казался морем света и радости, а внизу давал то же ощущение в еще более ярких, живительных оттенках.

Восход солнца встречали музыкальные гудки и оркестры. В некоторых районах города в фабричных трубах сохранились аппараты, которые первым пытался ввести еще в 1920 году голодный, героический Петербург. В каждой трубе аппарат издавал отдельные мощные ноты, а все трубы вместе оглушительно пели прекрасные песни. Сейчас эти старые аппараты звучали только в некоторых районах. Они имели особых любителей -- старых революционеров.

Новое поколение завело -- по тому же принципу -- оркестры. В каждом доме -- жилом или рабочем -- была впаяна мощная звуковая гамма, правильно сочетавшаяся с нотами других домов.

И яркая мощная музыка встречала восход солнца, будила трудящихся, провожала их на работу, на обед и домой.

Заводы и фабрики представляли собою уютные гнезда удобств, располагающих к труду и созиданию.

Город управлялся советами, причем так как советов было много, то участие в них не освобождало от трудовых повинностей. Порядок в городе охраняли по очереди жители районов. Постоянная милиция была упразднена, но потребность в ней все же сказывалась, и ее заменили всеобщим дежурством по районам. Преступность сократилась до неслыханных в истории человечества размеров: в крупных городах за год убивали не больше десятка людей, причем убийств-а происходили большей частью только на романтической и патологической почве. С каждым годом таких убийств становилось меньше. Суд почти не функционировал. Нечто похожее на суд, но в более мягкой форме, представляли собой организованные с 19... года "Камеры Способностей и Призваний", в которых ежедневно судили людей за вялую, непроизводительную работу, доискивались причин ненормального отношения к труду и старались открыть в обвиняемых настоящее их призвание и дать работу по способностям.

Для наиболее отсталых имелись специальные "Мастерские Опытов", в которых ученики пробовали себя на различных поприщах. Вопрос о способностях и призваниях был одним из труднейших вопросов социалистического быта. Еще в 1919 году в молодой, неокрепшей Социалистической Республике России служащих социалистических учреждений опрашивали, к чему они склонны и чем бы хотели заняться. Вопрос этот оказался более сложным, чeм можно было предположить, и он не нашел полного разрешения за первые двадцать лет существования социалистического общества. Довольно значительным группам трудно было найти себя.

Но как помогло им в этом отношении общество?

Одна из следующих глав даст читателю представление о "Камерах Способностей", так как ученый Кукс, прославившийся необычайной любовью к своему делу, был в числе людей, помогавших широко прививать это необходимое для творчества и созидания свойство.


5. КУКС НЕ РАССТАЕТСЯ С "ГРАММОФОНОМ ВЕКОВ", И ИЗОБРЕТЕНИЕ СТАНОВИТСЯ ИЗВЕСТНЫМ В ГОРОДЕ РАНЬШЕ, ЧЕМ В АКАДЕМИИ


Кукc сросся с аппаратом. Он не мог расстаться с ним, а Тилибом не отставал.

-- Смотри, какая умница, какая прелесть,-- восторгался Кукc.

В самом деле, радостно, легко, прекрасно было на улицах, как, впрочем, и в домах, в светлую эпоху второй половины двадцатого века.

По широким тротуарам двигалась масса людей.

Эпоха выработала новый тип человека: горожанин этой эпохи был крепок, сухощав, строен, легок. Формы платья отличались простотой. Совершенно не видно было мудреных визиток и фраков, которые носили в начале бурного столетия и которые делали мужчин похожими на птиц, а женщин, одетых в разноцветные тряпки,-- на кукол. Любое сердце, любая душа, любые глаза радовались, глядя на новых мужчин и женщин, на свободные формы костюмов, на радостные лица, чистые глаза, белые, счастливые зубы девушек.

Улицы вдруг залило что-то светлое, яркое, многоголосое, свежее, буйное и прекрасное.

Это было дети... Их было несколько тысяч. Полуголые, смуглые, счастливые, с песнями и смехом они шли за город на прогулку и занятия. На обвитых зеленью и цветами фургонах ехали маленькие, слабые или уставшие. Бодрым, буйным и радостным ветром повеяло от быстрого шествия детей. По дороге шествие разрасталось, так как к детям, жившим отдельно в огромных "Дворцах Детей", присоединились и ночевавшие у своих родителей.

Кукc и Тилибом многое множество раз видели утренние шествия детей, но всякий раз испытывали чувство восторга. Так старый лесной житель, давно привыкший к чудному воздуху, все же с наслаждением вдыхает его полной грудью и находит слова для выражения восторга...

-- Хорошо! Как хорошо! -- вырывалось поочередно то у Тилибома, то у Кукса.

-- А все-таки что было раньше на этой улице? -- спросил сам себя, поглядывая на "Граммофон веков", Кукc.-- Было ли всегда так?

-- Давай послушаем.

Кукc вынул из ящика аппарат, поставил и завел.

Прохожие сначала мало обращали внимания на двух стариков и машину. Думали, что демонстрируется чья-то странная речь или пьеса. Они не знали происхождения звуков, вылетавших из странной раковины, похожей на ухо.

Несколько подростков окружили аппарат, но мало понимали из того, что слышали.

"Граммофон веков" опять нанизывал на тихий, заунывный визг валика тысячи и десятки тысяч слов и звуков.".

Все это было такое обычное, такое повседневное для старой, ушедшей жизни...

Кого-то били. Кричали. Ловили вора. Арестовывали.

Крики и брань сменялись возгласами извозчиков и прохожих. Жалкие песни и мольбы нищих часто прерывали обычные звуки уличной жизни. В третий час работы аппарата старики услышали крики убиваемых, насилуемых. Это был какой-то погром...

Постепенно все-таки аппарат собрал толпу любопытных.

-- Какая это пьеса? -- спрашивали у Кукса.

Кукc горько усмехнулся: -- Это не пьеса, граждане! Это жизнь! Сама жизнь этой улицы. Ее биография. Через несколько дней Академия наук примет "Граммофон веков", по его образцу будут сделаны копии, и вы узнаете историю каждого камня, каждой глыбы земли. Граждане, камни -- это немые свидетели страшной истории человечества. Но они немы только до поры до времени. Вам известно выражение, что камни вопиют. Вот они возопили. Слушайте, сколько горя, сколько отчаяния, сколько человеческих слез и человеческой крови знает каждый камень старого мира, и послушайте, как они говорят, камни, когда наука дает им возможность рассказать все, что знают.

Люди смотрели на Кукса и слабо понимали его речь. Он говорил долго, искренно и горячо, но его всетаки не понимали.

Дикие крики рвались из рупора машины, стоны, горькие унижения нищих, столь обычные в свое время, окрики полицейских, унылый гомон подневольно работающих, измученных, издерганных рабов...

Но люди слушали живые жуткие звуки ушедшей жизни и воспринимали их точно в кошмаре.

Старые понимали, но проходили, а молодые только глядели удивленно, с гримасами боли и отвращения.


6. В "КАМЕРЕ СПОСОБНОСТЕЙ И ПРИЗВАНИЙ"


Тилибом сдался окончательно.

-- Ты великий человек, Кукc,-- сказал он.-- Я покорен твоим изобретением. Но знаешь, история человечества страшна. В книгах и даже картинах это производит не такое ужасное впечатление, как в живых звуках. Вчера, когда тебя не было дома, я разрешил себе воспользоваться аппаратом и послушал мою квартиру... У меня на лестнице лежит большой, старый, щербатый камень... Будь он проклят, но даю слово, что он был плахой, или же я заболел галлюцинациями. Крики. Понимаешь, сплошь крики и стоны замученных, зарубленных, зарезанных... Затем я гулял по саду с аппаратом. И там то же самое... Всюду плач, крики, пощечины, издевательства, насилия... И только иногда все это сменяется однообразными словами любви. Редкие, однообразные слова любви и избиение -- вот главная ось истории людей. Когда об этом читаешь -- это одно, но, когда слышишь живые голоса, стоны, крики и мольбы,это ужасно, непостижимо, страшно. Ты великий человек, Кукc, если ты смог заставить говорить неодушевленные предметы.

Кукc поблагодарил за комплимент и сказал: -- Все это хорошо, я только не знаю, какое применение найдет "Граммофон веков". Видишь, люди не понимают его. В социалистических школах учат больше строительству будущего, чем знакомят с делами прошлого. Очевидно, им некогда особенно ревностно интересоваться старым. Мой аппарат, надо полагать, станет только пособием для историков, а о широком применении придется забыть.

-- Да это и понятно, Кукc! Интерес к больному и скверному прошлому вызывает больное и скверное настоящее, а если настоящее радостно и прекрасно...

-- Завтра я сдам аппарат в Академию. А сегодня я еще проделаю опыт в "Камере Способностей". У меня там занятия сегодня. Хочешь, поедем со мной.

-- Поедем.

"Камера Способностей и Призваний" представляла собой зал, занятый особыми аппаратами и приспособлениями. Сюда приходили трудящиеся, недовольные своим трудом, чувствующие равнодушие к своему делу.

Они просили особых специалистов помочь им разобраться в причинах, посоветовать, в крайнем случае, взяться за другое дело и за какое именно. "Камера" была преддверием многих корпусов, объединенных общим названием "Мастерская Опытов".

"Мастерская Опытов" представляла собою изумительное зрелище. Здесь велась разнообразнейшая работа. Результаты бывали порою чудесны: в плохом слесаре обнаруживался талант актера, в актере -- призвание к консервированию сельдей, а в педагоге -- влечение к пчеловодству.

Работа "Камеры" и "Мастерской Опытов" с каждым годом постепенно уменьшалась, так как работу ее предупреждали усовершенствованные школы, помогавшие ученикам вовремя разобраться в своих способностях и остановиться на определенной профессии.

Куксу выпало на долю беседовать с высоким, хмурым молодым человеком с широко развитой нижней челюстью и глубоко сидящими узкими глазами. Молодой человек был очень силен. О необыкновенной силе его говорили длинные узловатые руки с тяжелыми выступами мышц.

-- Садитесь. Чем вы занимаетесь? -- спросил Кукc.

-- Я -- каменщик. Разбиваю в щебень камни.

-- Давно занимаетесь этим?

-- Четыре года, то есть со времени окончания образования.

-- Почему вы тяготитесь своим делом?

-- Я грущу во время работы, и это уменьшает производительность моего труда.

-- Раньше работа интересовала вас?

-- Интересовала.

-- Что вы испытывали тогда во время работы?

-- Я сначала не мог разбивать крепкие камни и старался научиться этому. Приятно было видеть, как большой камень от двух-трех ударов моего молота разлетается вдребезги. Затем приятное чувство притупилось. Приходилось развлекать себя как-нибудь во время работы. Мне начинало казаться, что у камней есть лица. Если лицо мне нравилось, я откладывал камень, если нет разбивал его. Однажды большущий камень мне показался похожим на морду отвратительного пса, и я разбил его в бешенстве. Вообще я чувствую, что подобная работа возбуждает во мне скверные инстинкты... Самое приятное в моей работе -- это когда мне в камне чудится интересное лицо, и я в нем стараюсь высечь черты, нос, глаза... Но тогда моя работа непроизводительна, и я отстаю от товарищей...

-- Вы должны заняться скульптурным искусством. Это ясно. Занявшись этим, вы будете чувствовать себя на своем месте.

Каменщик восторженно поблагодарил Кукса и отправился в "Мастерскую Опытов" поступать на скульптурное отделение.

-- Вот во что превратился суд в социалистическом обществе,-- улыбнулся Кукc Тилибому.-- А интересно, что скажут зти молодчики, когда узнают как следует про суд прежний? Тут недалеко есть ветхое, старое здание, в котором когда-то был суд. Сейчас в этом здании какой-то музей, и никто не помешает нам выслушать воспоминания его стен, потолков и половиц.

Кукc пригласил с собой нескольких посетителей "Камеры" и отправился с ними в музей.

"Граммофон веков" заработал более удачно, чем когда-либо.

Кукс и Тилибом сидели точно в оцепенении.

Одна яркая, страшная картина суда сменялась другой. Грозные речи прокуроров, показания свидетелей, реплики судей, вопли обвиняемых и осужденных -- все это было захватывающе жутко.

Как минута, пролетело несколько часов.

Когда Кукc и Тилибом очнулись, они обменялись растерянными взглядами: никого из молодежи не было.

Им, очевидно, было скучно, и они ушли, занятые собой, своей работой, определением своих способностей, своей здоровой и яркой жаждой творчества...


7. ВЕЧЕР


Торжественно садилось огромное красное солнце.

Трудящиеся давно вернулись с фабрик, мастерских и всяких учреждений. Улицы поливались водой. Над крышами приятными волнами струилась механическая музыка домов.

На высоком здании "Вечерней Кино-газеты" дежурные готовились отпечатать на темном небе важнейшие сведения за день. Они ждали захода солнца.

Молодежь разбрелась по садам и паркам. Веселый смех заполнил аллеи. Передвижные летучие театры забавляли и развлекали гуляющих. В некоторых местах к артистам присоединялись прохожие, образовывалась толпа, которая разыгрывала тут же экспромтом составленную пьесу. Восторги участников и зрителей сливались в общем ликовании.

Когда небо потемнело, на нем появилось множество сведений за день: отчет производства, который интересовал всех, потому что производимое принадлежало всем; усовершенствования, примененные за день в различных областях труда, виды и указания на завтрашний день и новости, полученные из других городов и стран.

Желающие могли в сотнях кинематографов наблюдать картины труда за истекшие сутки, жизнь всего города, учреждений и многое другое.

Кто хотел, шел смотреть жизнь школ и детских колоний, кто -- заводов, кто -- театров. А были и такие, которых интересовала снятая в течение дня и показанная на экране только жизнь улиц за день.

Играли симфонические оркестры, пели хоры.

Были и "Кварталы Тишины", куда могли уходить желающие полного покоя.

Кукc и Тилибом сидели в саду на крыше огромного дома Кукса. Старики молча читали вечернюю небесную газету и обсуждали, как и все жители города, прочитанное.

-- А o моем изобретении пока ни слова, хе, хе...-- усмехнулся Кукc.

-- На днях прочтем,-- утешил друга Тилибом.-- Скоро прочтем, и во всех кинематографах замаячит твоя физиономия.


8. СКАНДАЛ В АКАДЕМИИ НАУК


"Граммофон веков" был наконец испытан, и наступило время сдать его в Академию наук.

Не без волнения сделал это Кукc.

В Академии был собран цвет человеческого гения и знаний. По случаю исследования нового изобретения были приглашены представители всех крупных академий наук Европы.

Целую неделю испытывали "Граммофон веков".

Испытание изумительного аппарата вызвало, к сожалению, два несчастья. Один из ученых, творец "Новой этики", присутствовал при том, как аппарат работал в саду, под старым дубом.

Оказалось, что когда-то под этим дубом расстреливали человека, и поистине ужасна была мольба обреченного: -- Стреляйте, только не в лицо!

Эта просьба кем-то неизвестно когда убиваемого человека произвела столь удручающее впечатление, что чуткий создатель "Новой этики" начал биться головой о землю и, как выяснило дальнейшее его поведение, сошел с ума.

Второе несчастье было не менее трагично.

Когда аппарат в другом саду начал с беспощадной яркостью воспроизводить сцену истязания мужика помещиком и сад огласился жуткими воплями истязуемого, присутствовавший среди ученых старый революционер вдруг бросился к аппарату, повалил его и начал топтать ногами.

В общем шуме даже не слышно было, что при этом выкрикивал возмущенный революционер.

Кукc лежал в глубоком обмороке.

Когда он очнулся и несколько успокоился, его пригласили на собрание ученых.

Усталый, разбитый, пошел он в зал, ожидая выражения сочувствия и думая о том, можно ли исправить аппарат.

Но к изумлению своему, Кукc сочувствия ни от кого не получил и никто даже не протестовал против порчи аппарата.

-- Ваше изобретение, гражданин,-- сказали ему, -- велико, но, к сожалению, оно совершенно бесполезно. Пусть будет навеки проклят старый мир! Нам не нужны его стоны, нам не нужны его ужасы. Мы не хотим слушать его жутких голосов. Будь он проклят навеки! Кукc, посмотрите в окно! Сегодня праздник. Смотрите на наших детей, слушайте их голоса -- здоровые, счастливые, слушайте, скажите, не кощунство ли слушать одновременно этот ужас, каким вопиет ваша дьявольская машина? Вы гениальны, Кукc, но во имя новой радостной жизни пожертвуйте своим гением. Не мучайте нас. Мы не хотим знать и слушать о старом мире, от которого ушли навсегда.

Кукc хотел возразить, что он не согласен, что он видит даже сейчас многие несовершенства, которые можно было бы устранить именно действием его машины, но он устал, возражал слабо, и его не слушали.


9. ПЕЧАЛЬНАЯ СУДЬБА "ГРАММОФОНА ВЕКОВ"


Кукc взял изувеченный аппарат и побрел домой. Дома ждал его Тилибом.

Кукc рассказал ему о пережитом. Тилибом выслушал и произнес: -- А ведь они правы. Кукc! Знаешь, с тех пор как я ознакомился с работой "Граммофона веков", я потерял покой. Я обалдел. Я грущу. Я часто плачу. Я начал сомневаться в тебе, в твоей дружбе. Я тебе не рассказывал, но я завел аппарат в моей квартире и услышал немало гадостей, которые ты изволил говорить у меня дома в моем отсутствии.

-- А скажи, пожалуйста, разве ты не пытался соблазнить мою покойную жену, Маню?

-- Да, да. Мы стоим, конечно, друг друга. Старый мир с его лицемерием, ложью, предательством и гнусностью еще не окончательно вытравился из наших душ, но не надо освежать его в нашей памяти.

Кукc молчал.

-- И помимо личной мерзости,-- продолжал Тилибом,-- в ушах моих постоянно звучат стоны, крики, проклятия и ругань, которыми был переполнен старый мир и о которых вопиет при помощи твоей адской машины каждый камень, каждый клок штукатурки, каждый неодушевленный предмет. О, я счастлив, что "Граммофона веков" уже нет. Я прямо счастлив.

Кукc молчал.

Когда Тилибом ушел, он лег на диван в кабинете и предался размышлениям.

Изувеченный "Граммофон веков" лежал на полу. По инерции в нем двигались какие-то валики и сами собой вылетали нахватанные в разное время слова и фразы.

Старый мир дышал в машине последним дыханием, выругивался и высказывался унылыми, обыденными словами своей жестокости, тоски, банальности и скуки.

-- В морду! -- глухо вырывалось из машины.

-- Молчать!

-- А, здравствуйте, сколько зим, сколько лет!..

-- Не приставайте! Нет мелочи. Бог даст.

-- Аи, аи, тятенька, не бей, больше не буду!

-- Сволочь!.. Мерзавец! Меррз... Работай, скотина!

-- Молчать!

-- Застрелю, как собаку!

-- Я вас люблю, Линочка... Я вас обожаю...

-- Человек, получи на чай!

И так далее, и так далее.

Бессвязные слова и фразы, но одинаково жуткие, на всех языках вылетали из испорченной машины, и Кукс вдруг вскочил и начал добивать машину и топтать ее ногами, как тот революционер в Академии.

Затем остановился, поскреб лысое темя и тихо произнес: -- Да. Пусть сгинет старое! Не надо... Не надо...