# Бессмертие

Михаил Ефимович Зуев-Ордынец

## Михаил Зуев-Ордынец. Бессмертие


Кофе остыл, а достопочтенная "Таймс" респектабельно скучна на всех ста страницах. Прения в парламенте по бюджету. Конгресс консервативной партии. Забастовка горняков в Уэльсе. В зубах навязло! Скорее в середину номера, где биржа, спорт, светская хроника. Стоп! Это что-то интересное! Небольшая, но серьезная статья о твердой политике Великобритании в Азии. Так, так, так... Микробы коммунизма, ленинские разрушительные революционные идеи особенно опасны для горячего азиатского материка...

-- Чепуха! -- Уишборн отбросил газету. -- Нигде так не врут, как на газетных столбцах и на могильных плитах. Опасные разрушительные идеи? Ха! Жиденькие идеи, слабой консистенции! Ленин умер, умрут и его идеи. На днях сообщалось о его смерти. -- Уишборн придвинул настольный календарь и перелистал его. -- В какой-то из этих недавних дней он умер. Впрочем, неинтересно, когда он умер! Цивилизованный мир, конечно, вздохнул с облегчением. Со смертью Ленина умрут и его идеи. Законсервируются в славянско-монгольской России, а за ее границами они бездейственны, неприемлемы, не внушают доверия и привлекают только неврастеников или авантюристов с их сомнительными целями. И в Азии тоже. Возьмем, например, Индию. Этот гигант зашевелился было, но после амритсарской кровавой бойни там снова тишина. Осела пыль -- и тишина! Возьмем поближе. У нас здесь...

Уишборн почесал висок и задумался.

Здесь, правда, были на каучуковых плантациях случаи расправы с надсмотрщиками-хавилдарами, стражниками и белыми работниками администрации, боссами, как называют их туземцы. В порту вчера нашли убитым американского моряка с авизо. Он, говорят, бил палкой рикшу-малайца. А на прошлой неделе портовые кули изувечили трех русских, белогвардейских офицеров-штрейкбрехеров.

Уишборн нахмурился. Ему вспомнился вдруг вчерашний разговор с генералом Паркхерстом, старым колониальным волком. Генерал говорил мрачно, нервно поблескивая моноклем:

-- Чувствую, что скоро и здесь начнется заваруха. Горячая страна! Воздух накален. До взрыва!.. Что? В столь просвещенный век не допустим дикарских мятежей? И здесь будем действовать методами генерала Даера? Повторим и здесь амритсарскую бойню? Но, сэр, вы же знаете нашу английскую поговорку: один и тот же фокус два раза не показывают. -- Генерал бережно снял с орбиты монокль и опустил его в карманчик френча. -- С меня довольно! Постараюсь как можно скорее удрать отсюда.

Вчера Уишборн ничего не ответил генералу, а сейчас жалеет об этом. Вот как надо было ответить Паркхерсту -- Уишборн вскинул заносчиво голову:

-- Если англичане падают в обморок от страха, что желтые съедят их вместе с потрохами, тогда, пожалуй, нам лучше убрать в жилетный карман монокль и бежать отсюда подобру-поздорову. О нет, мой генерал! Мужество, хладнокровие, уверенность, твердые принципы, несокрушимая вера в силу своей морали, своего мнения, своей полиции, своей империи наконец, -- вот что такое британец! Мы признаем только наши правила игры. Да, в столь просвещенный век все обусловлено высокой организацией нашего цивилизованного общества, мой генерал. Горячая страна, вы говорите? Воздух накален до взрыва? Британцы к этому привыкли. Разве не весело танцевать на шаг впереди дьявола?

Он неожиданно увидел себя в зеркале и рассмеялся. Сидит под вентилятором голый, обернув вокруг бедер простыню, и вслух рассуждает о британских принципах. А разве он не прав? Конечно прав, тысячу раз прав! Вот что значит быть в прошлом старостой курса в Оксфорде! И капитаном университетской футбольной команды!..

Уишборн еще раз посмотрел на свое отражение в зеркале и поморщился. Он не слишком доволен своей внешностью: низенький рост, приятная округлость фигуры, румяное, упитанное лицо, представительная лысина -- вылитый эсквайр Пикквик, как изображают его художники. Только глаза, решил Уишборн, не председателя Пикквикского клуба, а серые, холодные, строгие -- глаза делового человека.

В приоткрытую дверь высунулась встревоженная физиономия секретаря и переводчика Фарли. В комнату он не вошел: от него за сотню шагов разило камфарой и нафталином одновременно. Фарли панически боялся тропических пауков, сороконожек, скорпионов и душился не одеколоном, а камфарой, и осыпал себя нафталином. Но шеф не выносил этих запахов.

-- Звали, сэр? -- спросил секретарь.

-- Нет, я спорил с генералом Паркхерстом. Но вы кстати заглянули, Фарли. Я начну одеваться, а вы вызывайте машину. Шофер не нужен, править буду я. Поедете со мной вы, и пригласите сэра Крэга.

-- Сегодня приходит "Куин-Мэри", -- напомнил секретарь.

-- Знаю, а на ней приплывет патрон. Его и поедем встречать.

Физиономия Фарли исчезла. Одеваясь, Уишборн весело засвистел. Патрон будет доволен. Он убедится, что Джемс Уишборн неплохо потрудился в этой горячей стране.

Проверив, хорошо ли завязан галстук двойным оксфордским узлом, он спустился вниз и вышел в дрожащий блеск вертикальных солнечных лучей. О да, горячая страна, но взрывов не будет, генерал! Империя всегда на страже.

У веранды стоял "роллс-ройс" последнего выпуска, модель "Серебряный призрак". Самый английский из всех английских автомобилей, элегантный, как катафалк с серебряными украшениями, и строгий, как готическая часовня. Фарли стоял у дверцы машины, а сэр Крэг, огромный датский дог, сидел, как обычно, на переднем сиденье, рядом с водительским. Теперь надо закурить трубку. За рулем такой элегантной машины джентльмен должен сидеть обязательно с трубкой в зубах. Совсем как на рекламной картинке. И не просто с трубкой, а с вересковым "Денхиллом", с белой точечкой на чашечке. Трубка истинного джентльмена!

Уишборн зажег трубку и включил стартер.

На улицах европейского квартала было мало движения. "Роллс-ройс" плавно и беззвучно плыл мимо вилл, бунгало и коттеджей, мимо зеленых газонов и площадок для гольфа, мимо теннисных кортов, мимо молодых людей в идеально отглаженных белых шортах и теннисках, мимо длинноногих мисс с ракетками на плече и мимо почтенных леди еще викторианской закваски, которые помнили фельдмаршала Китченера, солдат в красных мундирах, сражения при Ледисмите и Блюмфонтейне, а потому не признавали автомобиля и совершали прогулку перед пятичасовым чаем в пароконных ландо с кучером в цилиндре.

У него было чудесное настроение. Оно и должно быть у человека со здоровым аппетитом к жизни. Приятно, черт возьми, иметь такую машину: идет так, что слышно тиканье часов на панели управления. Приятно и смотреть на этих ловких длинноногих теннисистов и теннисисток, настоящих британцев, наследников великой империи, которую завоевали для них предки, и особенно приятно смотреть на старых леди в пароконных ландо. Это сама империя, ее великолепный порядок, законченность, незыблемость, вековые традиции!

"Роллс-ройс" поднялся на высокий мост через болотистую реку. Здесь была граница двух миров. Здесь стоял огромный щит с надписью на трех языках: "Вход цветным воспрещен". За мостом начинались малайский, китайский и индийский кварталы.

Машина влетела на широкую, шумную Велингтон-роод. Отсюда был хорошо виден весь остров, до желтой каймы пляжей на дальней оконечности и до хижин на сваях, рыбацких поселков на материке. А в проливе, отделяющем остров от материка, -- могучие стрелы портовых кранов, цинковые крыши пакгаузов, гигантские ворота доков и корабли, корабли, корабли: юркие каботажники, морские бродяги трампы, огромные рейсовые транспорты, сухогрузы, лесовозы, зерновозы, танкеры, пассажирские лайнеры. Более ста морских линий связывают этот порт со всеми континентами мира. Дальше, мористее, тяжко давили воду серые громады дредноутов и крейсеров, верных стражей величия империи. Не пустело и небо над портом-проливом. Со стороны моря шли к нему тонкие, как осы, самолеты. Их зловещий вой, пронзительный и наглый, оповещал мир, что Британия царит не только на морях и на материках, она царит и в воздухе.

Три века назад в этот пролив, на этот остров, пришли первые корабли белых людей. Тугие паруса, деревянные борта, железные люди! Цветные широкие пояса на бедрах, платки на головах, узорные кафтаны, широкие ботфорты и "Веселый Роджер", пиратский флаг на гафеле. На быстролетных бригах и бригантинах они привозили на этот остров свою добычу -- золотые распятия, массивные браслеты, церковные чаши, рукоятки шпаг, осыпанные бриллиантами, и бочки, набитые золотыми дублонами, гинеями и пиастрами. Они называли тогда этот остров Островом Сокровищ.

"Наивные люди! -- подумал Уишборн. -- Он стал действительно островом сокровищ, когда пришли сюда другие белые, не "джентльмены удачи" в узорных кафтанах и ботфортах, а джентльмены бизнеса в пробковых шлемах и фланелевых костюмах, энергичные, деловые парни. Они нашли на острове груды черепов, а рядом с островом -- олово, копру, лес, железо. Золотые распятия и ожерелья они сюда не привозили. Зачем грабить на морях, когда можно совершенно безопасно грабить на берегу? Они привезли сюда каучуковые деревья. Что было бы, если бы в мире исчезла вдруг резина? Катастрофа, гибель мировой цивилизации! Два миллиона тонн каучука поглощает мир ежегодно! И что значат жалкие бочки с гинеями, луидорами, пиастрами по сравнению с горами золота, что лежат под этими крышами?" -- покосился Уишборн на небоскребы колониальных и имперских банков, крепостными башнями вставшие над городом, над бывшим вонючим, разгульным пиратским логовом.

Вот он весь перед глазами, этот сказочный остров, хищно изогнутый, как бумеранг, летящий в цель. "Городом льва" называют его туземцы. Хорошее название! Разумеется, британского льва. А весь мир называет остров воротами в Азию, но ворота эти открывает и закрывает Англия.

"Это лучшая карта в нашей английской колоде!" -- гордо улыбнулся Уишборн.

По Велингтон-роод, рыча, воя, гудя, дымя, хлопая бичами, лился сплошной поток самых различных экипажей, от бесшумных авто до конных фаэтонов, вело-рикш и арб с гигантскими колесами, запряженных горбатыми быками. А по широким тротуарам мчалась пестрая, цветастая, разноликая и разноязыкая толпа малайцев, сингалезов, китайцев, яванцев, индийцев, негров, несущих свой особенный шум и свои особенные запахи. Сэр Крэг через открытое окно принюхивался к этим запахам, нервно облизывая губы.

-- Не любите цветных, сэр?

Крэг брезгливо дернул губами и отрывисто тявкнул.

-- Вы расист, сэр, -- засмеялся Уишборн. -- Но вы правы, народ довольно пахучий, это терзает ваши цивилизованные нервы. И все же они хорошие, сэр, они смирные, совсем ручные. Об этом заботятся наши храбрые "джоли"! -- Уишборн кивнул в сторону левого берега, где в рощах из тонкоствольных пальм стояли бараки английской морской пехоты.

Неожиданно потянуло гнилью, кислой и сладкой одновременно. Это подул ветер с берега, с Батанских болотистых джунглей, а значит, и с каучуковых плантаций. Оттуда и плывет к порту-проливу вереница сампанов и джонок. Черные латаные паруса, вместо снастей -- рваные, в узлах веревки, дряхлые борта из обрезков досок, на носу намалеван рыбий глаз. Первобытные, дикарские, нищенские суденышки, а в их трюмах мешки с каучуком, основой современной цивилизации. Черные суденышки плетутся по морю, как вереница рабов. Они идут не только от Батанских джунглей, они идут от всех побережий желтого материка, великой страны мрака и скорби, страны неукротимой и безрадостной энергии. Причалят они к складам и пакгаузам Островной Компании. А Джемс Уишборн, председатель Совета директоров этой Компании, не отправит их обратно пустыми. Нет, он соблюдает правила игры! Он прикажет нагрузить сампаны и джонки кричащими, но непрочными тканями, дрянными скобяными изделиями, никчемными, потерявшими силу патентованными лекарствами, губными гармошками, зеркальцами, всякой фабричной дрянью и, конечно, ботинками на каучуковой подошве. Пара этих ботинок стоит здесь столько же, сколько стоят тридцать фунтов каучука. Четыреста процентов чистой пробыли! Таковы правила большой игры, таков великолепный, вечный порядок империи. Замечательный порядок, где всяк за себя, а бог за остальных.

Уишборн развеселился, посвистел и, откинувшись на спинку сиденья, крикнул назад, секретарю:

-- Хэллоу, Фарли! Скучаете?

-- Иногда бывает, сэр.

-- Не удивляюсь. Чтобы не скучать, надо иметь ум.

-- И миллион фунтов, сэр!

Уишборн улыбнулся. Фарли прав. Но таков порядок, замечательный порядок!

Велингтон-роод по-прежнему покорно расступался перед радиатором "роллс-ройса", и внезапно, продираясь сквозь хаос звуков улицы, донесся новый звук, властный, требовательный -- могучий бас сирены океанского судна. Уишборн, высунувшись, посмотрел вперед, на море. К проливу подходил огромный белый лайнер с английским флагом на корме, весь -- от пятки киля до верхушек мачт -- какой-то холеный, надменный. Он брезгливо смотрел глазами клюзов на сторонившуюся мелочь и громовым басом требовал причала.

-- "Куин-Мэри", сэр! -- крикнул Фарли.

-- Вижу без вас! -- ответил Уишборн, нажимая на акселератор. Надо спешить, приехал патрон, большой босс, и он не простит, если Уишборн не встретит его на пристани. "Роллс-ройс" послушно и обрадованно рванулся вперед, но тотчас пришлось притормозить его ретивость.

С людьми на улицах делалось что-то странное. Люди сходили с тротуаров и становились среди улицы. И странные были у них лица. Не будничная нервная озабоченность, не спешка делового азарта, не обычное жадное, грубое было на их лицах, а угрюмая сосредоточенность и скрытая, но глубокая скорбь. Велингтон-роод загудел под тысячами людских ног. Из боковых улиц и переулков выходили все новые и новые шеренги людей и останавливались. Улицу перегородила живая стена, а над нею затрепетали от морского ветра красные знамена с черными окантовками.

Уишборн выключил мотор. "Роллс-ройс" тихо прошел несколько метров и встал. Тотчас справа и слева появились и тут же остановились другие машины. Уишборн оглянулся и увидел затормозившие легковые лимузины, грузовики, автобусы, трамваи, мотоциклы, велосипеды, коляски рикш и арбы, запряженные горбатыми быками. Вся многокилометровая Велингтон-роод, от моста, границы двух миров, до белого маяка на круглом конце острова, замерла и затихла. Машины попытались гудками требовать дорогу, но вскоре смолкли, оробев. Тяжелая, горячая тишина давила и пугала.

Уишборн отер платком внезапно взмокшее лицо и принялся разглядывать людей, загородивших ему дорогу. Тесно, плечо к плечу стояли малайцы в цветастых юбках-саронгах, китайцы в кофтах-курмах, грузчики арабы в куртках из синей дабы, индийцы в белых длинных, ниже колен, рубахах, некоторые с "бинди", красным кружочком на лбу, а рядом -- выделяющиеся яркими желтыми плащами буддийские монахи, и вьетнамские крестьяне в тростниковых плащах, и даже японец в деревянных гета и обмотках английского солдата. Были в толпе и люди непонятной национальности, одетые только в грязные набедренные повязки, -- те, кто спит на улицах и откапывает объедки в мусорных ящиках. Экзотика! Черт бы ее побрал! Ну и вонь же от них! Стадо, а не люди!

-- Почему они нас не пропускают? Что им нужно? Узнайте! -- приказал Уишборн не оборачиваясь.

Фарли открыл дверцу и крикнул в толпу по-малайски. Ему ответил уличный продавец похлебки, с дымящимися котлами на обоих концах коромысла, ответил коротким пронзительным и захлебывающимся вскриком, похожим на рыдание.

-- Он говорит, умер Ленин, -- перевел Фарли.

-- Это я знаю! -- раздраженно откликнулся Уишборн. -- Почему же они остановили нас? Я ни черта не понимаю! Выясните толком, Фарли!

Секретарь снова крикнул в толпу, и к машине подошел маленький изящный, хрупкий малаец в саронге и белой студенческой шляпе. Огромные роговые очки занимали половину его крошечного лица, только и очки не скрывали глубокую скорбь мальчишечьих глаз. Студент заговорил по-английски, но с противным щебечущим акцентом:

-- Сегодня Моску хоронят великого Ленина. -- Студент снял шляпу, назвав это имя. Уишборн взглянул на его голову и с отвращением поморщился. Волосы торчат, как поросячья щетина. Ублюдок, противная желтая рожа! -- Весь Совьет Юнион пять минут нет движения, -- продолжал студент. -- Пять минут молчание, потом салют. Так будет здесь тоже. Вы поняли, мистер?

У Уишборна от злости дрожали даже брови. Он недобро смотрел на студента, ему нестерпимо хотелось стукнуть малайца прямым в подбородок, но он не знал, что из этого получится. Под тяжелыми неподвижными веками юноши сверкнули желтые глаза. Уишборн поежился, может быть, потому, что в заднюю открытую дверцу понесло вдруг песком, мелким и едким, как молотый перец.

-- Закройте дверь, дьявол вас возьми! -- заорал он. -- Ослепнуть можно!

Фарли захлопнул дверцу. Студент-малаец отошел к толпе.

Уишборн посидел минуту, задыхаясь от жаркой духоты, и снова заорал:

-- К дьяволу! Едем назад, пробьемся в порт переулками!

-- Нельзя. Назад тоже нельзя, сэр, -- уныло ответил Фарли. -- Нас крепко закупорили, сэр, -- добавил секретарь тем же безнадежным тоном.

О, этот Фарли! Ни одного энергичного выражения в разговоре с толпой. Сидит, испуганно сгорбившись и потирая кончиками пальцев неврастенические, сдавленные виски. Сто пятнадцать градусов по Фаренгейту и сто процентов влажности воздуха выжали его. Пустой и мягкий, этот Фарли. Пора с ним расстаться. К тому же Фарли католик. Он, Уишборн, не средневековый монах, не думайте о нем плохо, он считает, что каждый человек имеет право выбирать себе любого бога, любую религию, но все же настоящий джентльмен должен принадлежать к лону англиканской церкви.

-- Не любите тропики, Фарли? -- сердито крикнул Уишборн секретарю.

-- Я чувствую к тропикам отвращение, сэр, -- с бурной ненавистью ответил тот. -- Меня прямо тошнит от них!

Да, Фарли надо немедленно выгнать! Здесь не нужны пустые и мягкие.

Уишборн выскочил из машины, с треском захлопнув за собой дверцу. Он растерялся, он не знал, что ему предпринять, и только дергал всей кожей, как лошадь от укусов оводов и слепней. Боже, как он ненавидит этих азиатов! Мелкие, хитрые твари! Крэг, успевший вслед за хозяином выскочить из машины, осторожными, крадущимися шагами пошел к толпе и принялся враждебно обнюхивать засаленные штаны араба докера. Люди замерли, не спуская глаз с огромного пса. Крэг с храпом втянул воздух и ощерил слюнявые клыки. На его загривке дыбом встала шерсть, клокочущее утробное урчание собаки усиливалось и в звуке и в злобе.

-- Не нравимся мы, ребята, милой доброй собачке, -- сказал вдруг кто-то спокойно на чистейшем английском языке.

Уишборн быстро взглянул в ту сторону. Они стояли кучкой, парни с просторными плечами и дюжими сутулыми морскими спинами. Сказавший про добрую собачку все еще смотрел настороженно на Крэга, сунув руки в карманы комбинезона. Даже под густым морским загаром виден был англичанин, светлоглазый, с пшеничными волосами и тонкой кожей. Рядом с ним стоял коротышка с шевелюрой морковного цвета и крупными веснушками. А еще у одного были совсем белые, льняные усы. Наверняка из Уэльса! Наверняка сын или брат забастовщика.

-- Вы англичане, моряки? -- спросил строго Уишборн, сделав один шаг к толпе.

-- Разве это не видно? -- весело ответил одетый в комбинезон. -- Вся команда "Галифакса" здесь. Только якорная вахта осталась на борту.

-- Что у вас, англичан, общего с этими грязными дикарями, с желтыми и черномазыми лодырями?

Уишборн растягивал слова, как истый выпускник Оксфорда. Он проводил черту между собой и этими парнями в комбинезонах.

-- Видите ли, мистер, как вас там... -- начал было дружелюбно моряк, подходя к Уишборну, но Джемс Уишборн посмотрел на него так, будто снова провел черту между собой и моряком, переступать которую не рекомендуется. Он вздернул заносчиво подбородок и внезапно разозлился.

-- Какого дьявола вам здесь нужно? Немедленно отправляйтесь на свою лоханку. Это говорю вам я, Джемс Уишборн! Вы слышали здесь эту фамилию?

Уишборн теперь уже словно откусывал и отплевывал слова. Но моряк не двинулся, спокойно, не вынимая рук из карманов, разглядывая стоявшего перед ним низенького, полненького плешивого человека, похожего на благочестивого разбойника.

-- Чистенький, сытенький, -- сказал моряк, а другой, с льняными усами, щелкнул языком:

-- А дать бы ему "большую молитву", как думаете, ребята, что бы от него осталось?

Уишборн случайно слышал однажды о "большой молитве", каменный плите в полтонны весом -- ею матросы скребут палубу для чистоты. У него вспотела даже лысина, и он заорал:

-- Ну, живо! Марш отсюда, или я вызову полицию! Какое вам дело до какого-то Ленина?

Тогда отделился от толпы морковный коротышка.

-- Я, надо вам сказать, плаваю двадцать лет, я оброс ракушкой, но, когда меня выбросили с работы, я плакал по-настоящему, -- грустно сказал он. -- А второй раз заплакал, когда умер Ленин. Не троньте Ленина, сэр, этого мы вам не позволим. И потому мы с ними, -- посмотрел он на араба докера, на китайца и на малайского студента.

-- С ними? -- издевательски пожал плечами Уишборн. -- Но вы же англичанин.

-- Нет. Я с другого острова.

-- Ирландец? Тогда все понятно.

-- Я англичанин, -- вмешался в разговор белоусый. -- И я услышал про Ленина, когда был безработным и жил на пособие. Когда мы от голода становились плоскими, как камбала, нам давали бесплатно горячую похлебку. Хитрые собаки! Задабривали нас, чтобы потом натравить на русских рабочих и на Ленина. А теперь вы, мистер, натравливаете нас на этих парней? -- хлопнул по плечу араба докера. -- Но мы не ваши собаки. Не получится, ваша милость.

Уишборн хватил пересохшим ртом горячий, густой от запахов толпы воздух. Он понимал, что проигрывает. Надо было как-то с достоинством выйти из игры. Он повернулся, чтобы снова залезть в машину, но тут неожиданно в игру вступил Крэг. Пес все еще рычал, все еще дыбил шерсть, не спуская налившихся кровью глаз со штанов докера. И, не выдержав, с воем кинулся на араба, вцепился в засаленную штанину, рванул, не разжимая пасти. Собачьи клыки вцепились, видимо, и в человечье мясо. Араб болезненно вскрикнул и шатнулся назад, в страхе закрыв ладонями лицо. А вместе с ним и стоявшие рядом люди начали испуганно пятиться. На какой-то миг их души смял темный, необъяснимый, унаследованный от предков страх перед белым человеком и собакой белого господина. А Уишборн закричал, ликуя и хохоча:

-- Молодец, Крэг! Грызи, рви их на кусочки! А завтра мы сделаем из них похлебку, которую даже свиньи жрать не станут!.. Фас, Крэг, бери!

Повинуясь приказу хозяина, собака вновь кинулась в толпу. Но не допрыгнула до оробевших людей. Тяжелый морской сапог ирландца, метко нацеленный в голову пса, отбросил его назад. Крэг трусливо, по-щенячьи, заскулил и кинулся в машину, едва не сбив Фарли.

От ярости лицо Уишборна похолодело, словно на него пахнуло ледяным ветром.

-- Как ты смел?!.. -- прошипел он. -- Как ты смел ударить мою собаку, вонючий Пэдди? [Пэдди -- оскорбительная кличка ирландцев.]

Даже под загаром ирландец побледнел так, что его веснушки стали пунцовыми. Целую минуту он молча глядел на оскорбителя, и целую минуту Уишборн под этим молчаливым ненавидящим взглядом чувствовал тоскливый холод страха, плывший вверх от желудка. Ему казалось, он слышит щелчок раскрываемого в кармане матросского ножа. Но нет, ножа ирландец не вытащил, а развернулся, влепил кулаком по круглой сытой морде и гадливо вытер руку о штаны. Уишборна понесло назад, и он упал, больно треснувшись затылком о буфер "роллс-ройса".

...Потом он сидел в машине на заднем сиденье и, обливаясь холодным липким потом, смотрел на молчаливую толпу. Теперь люди на улице молчали как-то особенно, сосредоточенно, опустив головы и словно вслушиваясь в свои скорбные мысли. "Пять минут молчания", -- вспомнил Уишборн слова студента малайца и стиснул зубы, как малярик, силящийся удержать дрожь озноба. Он не слышал, как Фарли что-то говорил ему, настойчиво повторяя одну и ту же фразу. Наконец слова секретаря дошли до его сознания.

-- Сэр, я вижу "Куин-Мэри" у пристани. Патрон уже на берегу. Мы опоздали. О, боже, что теперь будет! Сэр, вы слышите, я вижу "Куин-Мэри"...

Уишборн сделал слабое движение рукой. Это пустяк, все пустяки теперь, когда молчат вот так тысячи, миллионы людей на всем земном шаре. Эти пять минут молчания -- тишина могилы, куда сброшен порядок, великолепный, лучший в мире порядок империи.

Вдруг могильная тишина взорвалась. Весь Велингтон-роод, может быть, весь остров, наверное, весь мир зарыдал гудками автомашин, паровозов, заводов, фабрик, шахт, доков и верфей, сиренами пароходов, звонками трамваев и велосипедов, рындами парусников, похоронными маршами оркестров и хлопаньем на ветру траурных флагов. Это было словно вопль Москвы, вопль всей земли. В эту минуту там, на Красной площади, предавали погребению Ленина.

Тот же малаец-студент подошел к "роллс-ройсу" и властно сказал сидевшему за рулем Фарли:

-- Дайте сигнал! Немедленно!

И Фарли поспешно нажал на кнопку гудка. Надменный "роллс-ройс" послушно присоединил свой крик к грому прощального салюта. А едва замолк похоронный салют, люди на улицах колыхнулись, расступились, и снова Велингтон-роод помчался, закипел жадной, азартной, грубой суетой.

-- Домой, -- сказал Уишборн опустошенно секретарю.

На подъеме к мосту им встретилась рота морской пехоты. "Джоли" шли быстрым шагом, почти бежали, как десант, высадившийся на вражеский берег.

"Поздно. Мы опоздали", -- подумал Уишборн. Шатается, рушится великолепная, лучшая в мире империя, рассыпаясь бесславными обломками!

Фарли посмотрел искоса на Уишборна. Шеф держался рукой за сердце и облизывал языком пересохшие губы. И он был серый, как мышь, надменный шеф. В глазах Фарли, этого вечно озлобленного неудачника, сверкнула злая радость. Он уже пустой и мягкий, как дырявый футбольный мяч, мой дорогой шеф! И патрон выгонит его. Здесь не нужны пустые и мягкие...

А Уишборн смотрел на грозный багрово-черный закат и видел пылавшие ненавистью глаза Азии. Азия проснулась и вышла в бой. Ее разбудил и повел в сражение человек, которого сегодня хоронило все человечество.

1928 г.


--------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Зуев-Ордынец М.Е. Бунт на борту. Рассказы разных лет / Ил.: Г. А. и Н.В. Бурмагины. -- Пермь: Кн. изд-во, 1968. -- 197 с.; ил.; 21 см. С. 159--172.